Глава 26

Спустя час, когда с помощью горничной были завязаны бесчисленные ленты нижнего платья, а непослушные после сырого воздуха волосы уложены в аккуратную прическу, я спустилась по главной лестнице.

В гостиной уже собиралось светское общество. Вновь прибывшие успели сменить дорожные платья на обеденные наряды и теперь неторопливо прохаживались по зале, сбиваясь в кружки и присматриваясь друг к другу перед грядущей трапезой. Воздух, прогретый огромным камином, пах сухими дровами, дорогими духами и поджаренными тостами, выставленными на малых столиках. Лорд Хэмфриз радостно перемещался между группами джентльменов, добросовестно возмещая полное отсутствие светского таланта искренним, почти детским усердием. Его супруга, леди Хэмфриз, принимала приветствия у самого очага. Она улыбалась, но в её осанке сквозило напряжение женщины, держащей в голове рассадку, меню, фарфор и сложную, негласную иерархию тридцати присутствующих аристократов.

Графиня Уэстморленд обосновалась у высокого окна. С бокалом мадеры в руке, одетая в бархатное платье, она казалась монументальной — будто явилась не из запыленной дорожной кареты, а сошла прямиком с фамильного портрета.

Лорд Ярмут стоял неподалёку, небрежно облокотившись на спинку резного стула. При моём появлении он едва заметно наклонил голову, ровно столько вежливости, сколько положено по этикету, ни гранью больше.

Чуть впереди братья Честер, затянутые теперь в одинаковые фраки, увлечённо беседовали с кем-то из местных джентльменов. Но стоило им закончить фразу и синхронно двинуться к окну, мой взгляд упёрся в графа Грэхема. Появление этого человека в Холтон-парке окончательно ставило крест на надежде провести спокойные выходные. Граф уже прочно обосновался у столика с вином; по тому, как размашисто он жестикулировал и излишне громко выговаривал что-то своему случайному собеседнику, было очевидно, что к мадере лорд успел приложиться ещё в дорожной карете.

Справившись с мгновенным замешательством, я взяла бокал с хересом у подошедшего лакея. Чуть приподняв его, я издалека улыбнулась мисс Прескотт, кивнула замершей у дивана Эстер и неторопливым шагом прошла вглубь гостиной, ближе к камину. Где в дальнем углу у самой стены, я заметила ещё одну фигуру.

В глубоком кресле сидел незнакомый старик. Он не вставал при чьём-либо приближении, не искал ничьих взглядов и не утруждал себя дежурными улыбками. В его лице читалось полное отсутствие интереса к происходящему или, что вероятнее, давно выработанное умение этот интерес скрывать. Когда его взгляд на секунду коротко зацепил мою лиловую юбку, я почувствовала странный укол — быстрый, колючий, словно меня просветили насквозь — и старик тут же отвернулся обратно к окну, потеряв ко мне всякое внимание.

— Леди Сандерс.

Дауман материализовался так внезапно, что от неожиданности я едва не пролила херес. Он уже успел сменить дорожный редингот на элегантный фрак винного оттенка и теперь с безупречной полуулыбкой протягивал мне фарфоровую тарелочку.

— Вы изумительно выглядите. Тёмно-лиловый вам чрезвычайно к лицу. Он подчеркивает… некоторую интригу.

— Благодарю, — отозвалась я, заставляя себя улыбнуться в ответ на это слишком очевидное ухаживание.

Графиня Уэстморленд, казалось, была полностью поглощена видом из окна, однако от её внимания не укрылось ни единого слова. Её лицо оставалось безупречно бесстрастным, но едва заметный, почти царственный наклон головы выдавал сдержанное одобрение, которое она никогда не стала бы демонстрировать открыто. Теперь утренний эпизод в холле, когда графиня столь нарочито поощряла усердие Даумана, не вызывал сомнений: она вела какую-то свою игру, и Эдвард был первой фигурой, которую она двинула вперёд.

— В Холтон-парке сегодня непривычно многолюдно, — продолжал сэр Эдвард. — Леди Хэмфриз превзошла себя, хотя, признаться, здешнее общество кажется мне излишне…

Дауман не успел закончить. В этот момент двухстворчатые двери распахнулись шире, и на пороге явился невозмутимый Мортон, чтобы громогласно объявить, что обед подан.

Процесс рассадки в большой столовой напоминал развертывание полков перед неизбежным сражением. Шуршали шелка, слуги с безупречной выучкой выдвигали массивные дубовые стулья, а гости занимали места с обманчивой небрежностью, за которой всегда кроется жесткий светский расчет.

Меня поместили по правую руку от лорда Хэмфриза — хозяйское внимание, к которому я уже успела привыкнуть. А вот то, что Эдвард Дауман снова оказался прямо напротив, случайностью уже не выглядело. Занимая свое место, графиня Уэстморленд скользнула мимолетным взглядом по нашему ряду и едва заметно кивнула, словно констатируя, что фигуры расставлены в строгом соответствии с ее замыслом.

Суровый старик расположился в самом центре стола. Он демонстративно проигнорировал негласные правила иерархии и выбрал позицию, откуда вся длинная зала, просматривалась как на ладони. Его бесцветные, пронзительные глаза сканировали лица присутствующих с холодным любопытством.

Лорд Ярмут занял почетное место по левую руку от хозяйки дома, а граф Грэхем устроился чуть поодаль от него. Его рука, еще до того, как лакеи разлили первое вино, уже уверенно потянулась к тяжелому хрустальному графину.

Лорд Гренвиль сидел наискосок от меня. Расстояние между нами было достаточно большим, чтобы исключить любую возможность приватной беседы, но при этом достаточно близким, чтобы мы могли отчетливо слышать каждое слово друг друга.

Когда лакеи бесшумно расставили глубокие тарелки с дымящимся супом из каштанов на густом бульоне, над столом поплыл плотный осенний аромат. Меню сегодняшнего обеда явно составлялось с учётом утреннего выезда: на огромных серебряных блюдах уже красовались запечённые рябчики под тёмным соусом, пирог с олениной и маринованная слива. Разговор, разумеется, начался с утренней стрельбы. В Норфолке это было так же неизбежно, как сырой туман по утрам.

— Четыре фазана в таком молоке — это либо подлинное мастерство, либо совершенно немыслимое везение, — заметил лорд Хэмфриз, подаваясь вперед и обращаясь к Гренвилю через несколько кресел. — Бейкер уверял меня, что вы ушли к западному склону, а там птица в этом сезоне пуглива как никогда.

— Значит, мастерство, — негромко уронил Гренвиль.

Он даже не поднял головы, неторопливо и размеренно опустив серебряную ложку в тарелку. В его интонации не было хвастовства — лишь сухая, граничащая со скукой уверенность в собственной правоте.

Дауман, сидевший напротив меня, слегка повернул бокал в пальцах, заставив рубиновые блики вина заиграть на скатерти, и прищурился:

— Или превосходное оружие, милорд. Нарезной штуцер на фазаньем вылете — это, признаться, несколько избыточно. Словно палить из корабельного орудия по воробьям. Разумеется, если целью стоит именно количество тушек, а не изящество самого выстрела.

— Результат обычно избавляет от необходимости оправдываться, — Гренвиль, наконец, поднял глаза.

Его взгляд скрестился с блуждающей улыбкой Даумана. Голос лорда оставался ровным, но в его глубине прозвучала такая ледяная, веская насмешка, что Дауман едва заметно изменился в лице:

— К тому же, сэр Эдвард, воробьи тоже имеют досадное свойство улетать. Особенно если охотник слишком долго ищет красивую позу для выстрела.

Сидевший на торце полковник Черч громогласно, на всю столовую, заревел басом, прерывая назревающую пикировку. Он принялся шумно доказывать, что для настоящего кавалериста марка ружья роли не играет, важна лишь выдержка и твердая рука, в то время как нынешняя молодежь слишком мало практикуется в поле. Братья Честер, сидевшие бок о бок, закивали с абсолютно одинаковым воодушевлением, словно по команде.

Дауман, уязвленный ответом Гренвиля, быстро перевел фокус внимания на меня:

— Леди Сандерс, а вы? Не пожалели, что предпочли остаться у старых вязов? Птицы в тумане было предостаточно. Я видел превосходный свежий след у самой канавы… куда вас так неосмотрительно изъявил проводить лорд Гренвиль.

— Канава была излишне скользкой, сэр Эдвард, — спокойно отозвалась я, прикоснувшись салфеткой к губам. — К тому же я совершенно не жалею о своем выборе. Норфолкская глина — не лучшее место для демонстрации сомнительной отваги.

Старик, хранивший угрюмое молчание с самого начала обеда, внезапно подал голос, мгновенно оборвав мелкие светские пересуды:

— Норфолкский фазан нынче обходится слишком дорого, — проворчал он, ни к кому конкретно не обращаясь и глядя исключительно в собственную тарелку. — Целая кавалькада, лучшие лошади, уйма прислуги и штучные берлинские штуцеры. И всё ради того, чтобы джентльмены из столицы могли изобразить в наших болотах кавалерийскую удаль. В моё время это называлось иначе.

— И какое же, позвольте узнать, лорд Хавершем? — с неизменным благодушием осведомился хозяин дома, явно привыкший к тяжелому нраву старика.

При звуках этого имени я едва заметно приподняла брови, мысленно повторив его про себя. Хавершем. Фамилия показалась мне смутно знакомой, наводящей на какие-то глухие, пока еще не оформившиеся воспоминания, но додумать я не успела.

— Чистейшим притворством, — отрезал старик, и его светлые глаза нехорошо блеснули. — Убита половина дня, разогнана вся птица в округе, а на выходе — полдюжины подстреленных хвостов для дамских шляпок и безнадежно испорченные сапоги. В Лондоне министерские кабинеты трещат по швам от долгов, а государственные умы в Норфолке меряются изяществом выстрелов. Нечего сказать, достойное занятие перед новой кампанией.

— Зато каков свежий воздух, лорд Хавершем! — с улыбкой вмешалась леди Джерси, попытавшись разрядить обстановку взмахом расписного веера.

Хавершем медленно повернул к ней свою седую голову и окинул даму взглядом, полным мрачного, язвительного веселья:

— Воздух в Норфолке превосходный, леди Джерси. Однако он требует хорошего сукна и привычки, а не шёлковых шарфов. Боюсь, уже к вечеру половина лондонских гостей уедет отсюда с лихорадкой, проклиная и наш воздух, и наше гостеприимство.

Леди Джерси с сухим щелчком захлопнула веер и демонстративно отвернулась к своему соседу, решив не продолжать разговор с несносным стариком.

Тем временем сменились блюда. Лакеи сноровисто убрали супницы, обнесли гостей жареным фазаном со смородиновым желе и сочной грудинкой, томлёной в эле, и под воздействием тяжелых вин разговор плавно, но неизбежно переполз на политику и войну.

— Подписанные в октябре предварительные условия — это не мир, а капитуляция перед Бонапартом, — произнес полковник Черч, со стуком опустив на скатерть пустой бокал. — Я утверждал это в мае, когда в Лондоне только поползли слухи о переговорах, и повторю сейчас. Те, кто считает иначе, просто никогда не видели, как работает этот корсиканец. Это затишье нужно ему исключительно для передышки, а вовсе не для союза с Англией.

— Военные круги всегда с большой неохотой встречают мир, полковник, это общеизвестно, — с легкой, едва прикрытой иронией заметил Дауман. — Из министерских кабинетов затишье видится совсем иначе, как долгожданное спасение для казначейства.

— Я читал донесения штаба, молодой человек, и этого достаточно, чтобы не питать иллюзий, — буркнул Черч. — В Египте он действовал по точно такой же схеме. Разница между миром и перемирием, как мне кажется, существенная.

— И тем не менее торговые пути снова открылись, — небрежно бросил лорд Ярмут. Он лениво катал тонкую ножку бокала между пальцами, устремив взгляд куда-то поверх голов присутствующих. — Пошлины уже платятся, сукна уходят в порты континента, и для министерства, уверяю вас, этот факт весит значительно больше, чем любые, даже самые мрачные донесения с мест.

— Торговля… — Хавершем повторил это слово с такой брезгливостью, словно вытащил из мяса дохлую муху. — Торговля с узурпатором, который именует себя первым консулом, а еще через год велит венчать себя императорской короной. Истинно английская дальновидность — заключить соглашение и продать врагу сукно на мундиры, в которых он придет грабить наши же дома.

Ярмут повернулся к старику, и на его безупречном лице расцвела дежурная, мягкая улыбка:

— Лорд Хавершем, вы, как и всегда, изволите смотреть в самую суть вещей. Вопрос лишь в том, что наша почтенная публика при долгах казны способна сделать с этой вашей сутью.

— Сделать? — Хавершем нехорошо прищурился. — Для начала иметь смелость не притворяться, будто этой сути не существует. Но именно это у кабинета министров всегда получалось хуже всего.

Граф Грэхем, успевший к этому моменту основательно приложиться к кларету и заметно раскрасневшийся, шумно отодвинул тарелку и подался всем телом вперед.

— Да о каком кабинете министров вы говорите, Хавершем! — громогласно перебил он, проигнорировав все правила приличия. — Аддингтон — безвольная декорация, способная лишь раздавать пустые обещания. Мы трусливо цепляемся за этот позорный мир, пока Бонапарт затягивает петлю на шее нашей торговли! Англия застыла в нерешительности, потому что у руля стоят люди, лишенные и капли отваги. Нам нужна жесткая рука, радикальные меры, люди, готовые действовать прямо сейчас, не оглядываясь на дряхлые министерские циркуляры! Если правительство не способно объявить войну и защитить наши интересы, значит, мы сами должны…

Он не договорил.

Графиня Уэстморленд не произнесла ни единого слова. Она лишь повернула голову и посмотрела на Грэхема. В упор, с леденящим отсутствием какого-либо выражения — ровно так, как смотрят на взбесившуюся гончую, которая вот-вот сорвется с поводка и испортит всю охоту.

Этого взгляда оказалось достаточно, чтобы граф Грэхем подавился собственной фразой на полуслове. Воздух в столовой словно разом потяжелел от опасной близости государственной измены, которую он едва не озвучил. Графиня, заставив Грэхема замолчать, плавно перевела взгляд на лорда Ярмута — едва заметно, буквально на долю секунды.

Ярмут среагировал мгновенно. Он добродушно, раскатисто рассмеялся, полностью ломая возникшее оцепенение:

— Полноте, Грэхем! Вы сейчас умудрились выдать марш-бросок на добрую милю впереди королевских штабов, — объявил он с теплотой старого, верного приятеля, шутливо качая головой. — Вашему кавалерийскому напору позавидовал бы сам Бонапарт. Поберегите этот воинственный пыл, граф, оставьте хоть каплю стратегического гения на вечерний вист. Нам пригодятся ваши прикупы.

По столу прокатилась волна облегченного смеха — того самого, которым в приличном обществе принято спешно глушить чужие опасные речи. Грэхем насупился, шумно выдохнул сквозь ноздри, сообразив, что едва не сболтнул лишнего, и угрюмо потянулся за своим бокалом.

Я опустила взгляд в собственную тарелку, пряча удивление. Графиня Уэстморленд и лорд Ярмут понимали друг друга с полуслова. Он осадил разошедшегося лорда именно в ту секунду и именно так, как требовалось графине, без малейшего промедления. И эта догадка наводила на весьма неприятные мысли…

— Леди Сандерс, — негромкий голос Даумана заставил меня поднять голову. — Вы излишне задумчивы. Неужели норфолкские туманы навевают такую меланхолию?

— Я размышляю о прочности нашего нового мира, сэр Эдвард, — ответила я.

— Похвальное занятие, — Дауман едва заметно наклонил голову, и в его глазах промелькнула тень иронии. — Хотя большинство дам на вашем месте предпочли бы занять воображение чем-нибудь менее утомительным. К примеру, парижскими модами, которые, после подписания соглашений, наверняка заполонят Лондон.

— Увы, сэр Эдвард, когда управляешь делами, волей-неволей приходится смотреть дальше модных лавок, — отозвалась я, пригубив вино. — Открытие портов обещает оживление всей английской торговле. Перемены тревожат лишь тех, чей расчет строился исключительно на военных нуждах. Мои же обязательства, смею надеяться, достаточно устойчивы, чтобы не зависеть от капризов политики.

Дауман усмехнулся, но продолжать не решился. Старик, сидевший в центре стола, вдруг перевёл свой выцветший взгляд на меня.

— Вы та самая леди Сандерс, что держит сушильни в Сауторке и кормит флот? — сухо спросил он.

— Да, милорд.

— Редкое качество для женщины, — обронил он. — Умение считать чужие рационы и не прогорать при этом.

На этом старик исчерпал лимит любезности и снова вернулся к своей тарелке.

Разговор между тем плавно свернул на культуру — кто-то из гостей упомянул недавнее открытие зимнего сезона в Друри-Лейн, и это дало загадочному лорду Хавершему новую пищу для ворчания.

— Кембл в «Короле Лире», — произнёс старик, мрачно разглядывая прозрачную мадеру на дне бокала. — Я имел несчастье видеть это в прошлый четверг. Позор. Театр превратился в балаган для развлечения лакеев.

— О, милорд, но критики в «Морнинг Пост» были весьма благосклонны к его трактовке, — мягко возразила леди Хэмфриз, пытаясь поддержать светскую беседу.

— Критики, — граф повторил это слово с той же брезгливостью, с какой ранее отзывался о торговле с Бонапартом. — Газетные писаки хвалят то, за что им заплачено, или то, чего их скудный ум просто не в состоянии постичь. В обоих случаях их печатное мнение стоит ровно столько, сколько стоит бумага, которую бакалейщики используют для заворачивания сыра.

— Неужели вы во всем предпочитаете итальянскую оперу, лорд Хавершем? — с безмятежным видом осведомилась леди Джерси.

— Я предпочитаю тишину, — отрезал старик. — Но в здешнем обществе это, увы, непопулярное мнение.

— Непопулярные мнения чаще всего и оказываются единственно верными, — негромко вставила я.

Граф снова повернул голову в мою сторону. На этот раз в его светлых глазах мелькнуло что-то, отдалённо напоминавшее искру живого интереса.

— Иногда, леди Сандерс, — согласился он, и его жесткие губы тронула подобие улыбки. — Но гораздо реже, чем нам обоим хотелось бы.

Лорд Ярмут, почувствовав, что старик забирает на себя слишком много внимания, поспешил улыбнуться всему столу разом, возвращая беседе легкий столичный тон:

— Наш любезный лорд Хавершем, как всегда, безупречен в своем суровом отношении к миру. Не тревожьтесь, дамы, граф выносит этот приговор театру каждую осень. Ровно так же, как полковник Черч раз в месяц хоронит наше коннозаводство. Это традиция.

— Разница лишь в том, лорд Ярмут, — произнёс Хавершем, даже не повернув головы в сторону собеседника, — что полковник Черч хотя бы разбирается в лошадях.

Ярмут искренне рассмеялся. Нужно было отдать ему должное, столичный лоск позволял ему принимать подобные удары с почти восхитительным изяществом, будь то искреннее веселье или безупречная актерская игра.

Тем временем лакеи подали десерт. Наступило время для миндального крема, воздушных бисквитов с мармеладом и португальских вин. Скатерти были сняты, и гости остались сидеть за тёмным, зеркально отполированным деревом стола. Вместе с портвейном в воздухе повисли разговоры о деньгах и акциях.

— Ост-Индская компания закрыла три конторы в Бенгалии за прошлый месяц, — сообщил один из соседей Хэмфриза. — Долги растут, обязательства не выполняются, а Суд директоров на Лиденхолл-стрит продолжает делать вид, что всё благополучно.

— Они всегда делают такой вид, — отозвался Дауман, крутя в пальцах рюмку. — Мне довелось три года иметь дело с их факторами в Калькутте. Счета, которые они отправляют в Лондон, и реальное положение дел в провинциях разошлись так далеко, что их не сведёт ни один стряпчий.

— Это именуется обычными расчётами, — с лёгкой иронией заметил Ярмут.

— Это именуется обыкновенным мошенничеством, — припечатал Хавершем.

За столом на мгновение воцарилась неловкая тишина. Слово было произнесено стариком совершенно спокойно, без крика, что лишь придавало ему свинцовую тяжесть. Ярмут медленно повернулся к графу, и его улыбка стала чуть холоднее:

— Лорд Хавершем, вы, кажется, излишне строги к делам Компании.

— Я просто стар, — ответил граф, глядя Ярмуту прямо в глаза. — А старые люди имеют дурную привычку называть вещи своими именами. Это, пожалуй, единственная привилегия моего возраста, и я не намерен от неё отказываться.

И леди Уэстморленд изящно пригубила свой бокал, прерывая затянувшийся спор с безупречной властностью, которая всегда выдавала в ней женщину высшего круга.

— Господа, давайте оставим проблемы Бенгалии тем, кто имеет долю в её доходах, — произнесла она, и её голос заставил мужчин притихнуть. — Дела на Востоке всегда окутаны туманом. Куда занимательнее то, что происходит в наших собственных графствах.

Она плавно перевела взгляд на меня, и в её глазах промелькнула тень привычного, сдержанного участия:

— Леди Сандерс, я слышала о вашем недавнем расширении… И признаться, вести столь грандиозные дела совершенно самостоятельно, без сильного плеча за спиной… это чрезвычайно смело.

— Мои помощники прекрасно справляются со своими обязанностями, графиня, — ответила я.

— Однако вы, вероятно, понимаете, — продолжала она, — что в наши неспокойные времена даже самое прочное предприятие нуждается в надежной опоре. Поставщики непредсказуемы, министерские чины капризны. Мне доводилось видеть, как прекрасные дела рассыпались в прах лишь потому, что в нужный момент за спиной владельца не оказалось никого, кто мог бы положить веское слово на весы в Уайтхолле.

— Это весьма практичное наблюдение, — отозвалась я, удерживая на лице вежливую маску.

— Практика — это необходимость, леди Сандерс. Роскошь умозрительных рассуждений мы оставим мужчинам, — графиня едва заметно повернула голову. — Сэр Эдвард, вы ведь занимались торговыми делами на Востоке? Каково ваше мнение об одиночных предприятиях?

— Опасности огромны, — произнес он, обращаясь скорее к графине, хотя весь этот пассаж предназначался исключительно для моих ушей. — В колониях одиночка без покровительства не выживает и двух сезонов. Его либо поглощают, либо разоряют судебными исками. Партнёрство и сильное плечо — единственное верное средство сберечь состояние.

— Партнёрство бывает разным, сэр Эдвард, — холодно заметила я. — Иногда плечо оказывается слишком тяжелым для того, кто под него подставился.

— Именно поэтому важно выбирать его с умом, — Дауман поймал мой взгляд, и в его полуулыбке промелькнуло нечто собственническое.

Граф Грэхем, который к этому моменту уже окончательно осоловел от кларета, шумно переставил свой бокал и ввалился в разговор с грацией пьяного драгуна:

— Да бросьте вы эту философию! На деле выживает тот, у кого больше штыков, золота и связей в Карлтон-Хаусе! Принц понимает это лучше всех нас, именно поэтому вокруг него сейчас собираются…

Лорд Ярмут, заметив, как графиня недовольно прикрыла глаза от этой очередной пьяной эскапады, решительно перебил приятеля, не дав ему закончить опасную мысль:

— Грэхем, ваш кавалерийский напор сегодня решительно не знает преград. Вам определенно стоит записывать свои суждения, право слово. Полагаю, министерство обороны почло бы за честь ознакомиться с ними… года через два.

По столу снова прокатился необязательный светский смех, окончательно разбивая напряжение. Разговор рассыпался на мелкие, безопасные ручейки обсуждения норфолкских дорог и погоды.

Десерт подошёл к концу. Лорд Хавершем, так и не прикоснувшийся к сладкому, сидел, глядя перед собой с выражением глубокого, почти величественного отчуждения. Когда лакеи замерли у дверей в ожидании знака леди Хэмфриз, старик поднялся первым, без предупреждения и вопреки всякому этикету.

— Ноги, — коротко бросил он хозяину дома в ответ на его ошеломленный взгляд.

С этой упрямой прямотой, которая, по-видимому, заменяла ему светские манеры, граф Хавершем направился к выходу. В дверях беззвучно вырос Мортон, готовый провожать гостя.

Обед был официально завершен. Мужчины начали неторопливо подниматься, готовые переместиться в курительную комнату к портвейну и сигарам, а леди Хэмфриз, натянув приветливую улыбку, сделала знак дамам следовать за ней в малую гостиную.