Глава 12

Адреналин на вкус как паленый кофе — горький, бьющий по рецепторам и заставляющий сердце выбивать чечетку о ребра.

— Стреляй, Ромашка! — рявкает Артем, и его голос в этой бетонной коробке звучит как раскат грома.

Времени на рефлексию нет. Я молюсь, чтобы эти прожекторы оказались самыми дешевыми и не были защищены ударопрочным стеклом. С какого раза я попаду по обоим? И какого черта Морозов отдал его мне? Не мог сам?

Я вскидываю травмат. Рука тяжелая, чужая. Палец жмет на спуск. Бах. Бах. Бах. Бах. Бах.

Я выстреливаю пять раз. Не все пули попадают в цель, но, наконец, снова раздается звон разбитого стекла, и подвал погружается в спасительный сумрак.

— Серега, гаси! — рявкает Артем в микрофон наушника, который я до этого считала чем-то само собой разумеющимся.

Снайпер до сих пор медлит, он держал Артема на прицеле, но сейчас красная точка дернулась и исчезла, а затем появилась, но уже на стене.

— Идем! — Артем хватает меня за шиворот, буквально отрывая от пола, и швыряет к выходу.

За спиной слышны крики Бульдога, топот тяжелых ботинок и сочный звук удара — Артем успел встретить кого-то из преследователей коротким хуком в темноте. Мы вылетаем в лабиринты Апрашки. Снег превратился в ледяную крупу, которая сечет лицо.

Мы бежим через грязные подворотни, мимо бетонных коробок и их спящих теней. Я задыхаюсь. Легкие горят, в боку колет, но рука Артема, сжимающая мою ладонь, безжалостно тянет меня вперед с силой настоящего локомотива. Где его охрана? Почему они не вмешиваются?

Только когда мы запрыгиваем в майбах и Артем вдавливает педаль в пол, я позволяю себе выдохнуть. Машина срывается с места с визгом. Пистолет выпадает из моих ослабевших пальцев на коврик.

— Ты… ты видел? — сиплю я, пытаясь поймать ртом воздух. — Я попала в гребаные прожекторы! И бутылка… Это опять не та бутылка!

Артем вцепляется в руль так, что его костяшки белеют. Его лицо в свете приборной панели кажется маской из темного мрамора. На скуле расцветает свежая ссадина. Пропустил-таки удар.

— Черт возьми, — он делает паузу, обходя на повороте какой-то старый седан.

— Значит, Бульдог тоже в дураках? Он знал про флешку? Зачем ему флешка? Там ведь гроши… Может, ему навешали лапши на уши? — я нервно смеюсь.— Весь Питер гоняется за проклятой бутылкой ликера. И, самое интересное, что, похоже, мало кто в курсе о ее настоящей стоимости.

— Похоже на то. Но «твоя» бутылка ведь тоже существует, Аня. Может быть, они гоняются не за твоей флешкой? Ты не думала? Может быть, другие хозяева использовали бутылку в точности, как вы с отцом, но на другой флешке может быть что-то покрупнее, а?

Мы влетаем в паркинг пентхауса. Тишина здесь кажется оглушительной. Адреналиновый приход начинает сменяться ледяной слабостью. Меня трясет.

Когда мы поднимаемся в квартиру, я чувствую сильную усталость. Артем закрывает дверь, отбрасывает ключи и оборачивается ко мне.

— Сюда они просто так не сунутся, не волнуйся. О… — Артем делает паузу, оглядывая меня с ног до головы. — Да тебя трясет, — констатирует он.

— Какое тонкое наблюдение, Шерлок, — я пытаюсь сострить, но зубы выбивают дробь. — То, чем мы сейчас занимались, это как бы не совсем то, чем обычно занимается бариста в свободное время.

— Иди сюда.

Он делает шаг, и я не отстраняюсь.

Сейчас мне плевать на гордость, на контракт, на его невыносимый характер. Мне нужно тепло. Настоящее, живое тепло.

Он обнимает меня, и я утыкаюсь лбом в его плечо. От него пахнет снегом, железом и тем самым древесным парфюмом с горькими нотками, который сводит меня с ума. Его руки — огромные, тяжелые — ложатся на мою спину, прижимая к себе.

— Это просто реакция, — шепчет он мне в макушку. — Адреналин вымывается. Скоро пройдет.

— «Скоро» — это когда я перестану чувствовать себя как вибратор на максималках? — я пытаюсь отстраниться, но руки не слушаются.

Артем не отпускает. Наоборот, его ладони медленно ползут вверх по моей спине, согревая. Он все еще тяжело дышит, и этот ритм — рваный, хищный — передается мне.

В гостиной темно, только свет города из панорамных окон рисует на полу длинные изломанные тени.

— Ты была там крутой, Ромашка, — его голос вибрирует у меня в груди. — Не ожидал. Думал, упадешь в обморок или начнешь звонить в полицию. А еще… нам повезло, что они до сих пор не заменили прожекторы на более современные. Иначе травматом было бы не пробить.

— В полицию? Морозов, я, конечно, блондинка, но не идиотка. Я знаю, когда нужно играть по правилам, а когда — жечь декорации.

Он слегка отстраняется, чтобы заглянуть мне в лицо. В темноте его глаза — две бездонные воронки. Он касается моей щеки, стирая капли от растаявшего снега, и его большой палец задерживается на моей нижней губе.

— Твои губы дрожат, — констатирует он хрипло.

— Это от холода. И от того, что ты — невыносимый придурок, который затащил меня в криминальную разборку.

— Врешь, — он наклоняется ниже. — Ты сейчас хочешь меня ударить или поцеловать. И я ставлю на второе.

— Ты проиграешь все деньги, чемпион, — шепчу я, но сама тянусь навстречу.

Его губы накрывают мои с такой силой, что я едва не теряю равновесие, голова кружится. Вкус снега, железа и первобытного желания. Он не дает мне опомниться. Его поцелуй — это атака. Урок покорности. Язык, губы, зубы — все участвует в этой битве, которую я проигрываю с наслаждением. В этот миг я остро чувствую: его губы — закон всемирного тяготения для моих, против него нет лекарства, и сопротивляться этому — значит идти против законов природы. Его поцелуй похож на правду, которую боишься произнести вслух, — слишком честно, слишком отчаянно.

Артем подхватывает меня под бедра, и я инстинктивно обхватываю его талию ногами. Он несет меня в свою комнату, не разрывая поцелуя, и аккуратно — на удивление аккуратно для такого танка — опускает на постель.

Одна его рука сковывает мои запястья за спиной, другая рвет ткань на бедре.

— Пункт восемь один, — задыхаясь, напоминаю я, когда его губы перемещаются на мою шею. — Только по взаимному согласию…

Он замирает, нависая надо мной. Его торс — стена из мышц, от него исходит такой жар, что одежда начинает казаться лишним слоем кожи.

— Ты хочешь, чтобы я остановился? — его голос — чистая робуста. Горький, обжигающий, вызывающий тахикардию. — Скажи одно слово, Аня. Скажи «нет» и я уйду в душ.

Артем отпускает мои руки.

Я смотрю на него, на этого властного, сломленного изнутри человека, который за несколько дней стал для меня важнее, чем вся моя размеренная жизнь до этого.

Моя рука сама собой ложится на его затылок, пальцы зарываются в короткие, гладкие волосы.

— Если ты уйдешь, — шепчу я, притягивая его к себе, — я окончательно потеряю себя в этой темноте. Я устала убегать от проблем, и от тебя бежать больше не хочу. Пусть это будет нашим общим безумием.

С этого момента пути назад нет. Мы стали штормом в бутылке — тесно, неизбежно, разрушительно-прекрасно. Одежда летит на пол, и когда его кожа соприкасается с моей, воздух между нами воспламеняется. Чувства теперь измеряются в джоулях, в каждом электрическом разряде, пробивающем тело. Это тот самый момент, когда его воздух становится моим, когда границы стираются и остаются только языки пламени на коже и бешеное сердцебиение.

Его пальцы касаются моей обнаженной шеи, прослеживая путь вдоль яремной вены, пока Артем заполняет собой все пространство. Внутри меня пожар. Жжет, жжет, нестерпимо жжет, и я жадно, судорожно глотаю воздух.

Артем внезапно замирает. В полумраке я вижу, как на его лице отражается шок.

— Ох, Аня… — звучит хрипло, почти надломлено. Он все окончательно понимает, хотя, наверняка, начал догадываться чуть раньше.

Артем прислоняет свой лоб к моему, давая мне секундную передышку. Я сглатываю вставший в горле ком, не разрывая визуального контакта.

Он молчит несколько секунд, а затем с тихим рычанием прижимает меня к себе так крепко, что становится трудно дышать. В этом жесте столько собственничества и внезапной нежности, что у меня перехватывает дыхание. В этот момент ощущения такие, словно я прыгаю с разбега куда-то вниз, а Артем меня ловит.

А потом огонь в нас разгорается с новой силой.

— М-м-м, сладкая, Сахарок, — горячо шепчет он, касаясь языком моей кожи в особо чувствительном местечке на шее и у меня окончательно сносит крышу.

Каждый его шрам — это история, которую я хочу прочитать губами. Артем занимается любовью жестко, уверенно, но с какой-то отчаянной жаждой, словно я — его единственный шанс на спасение.

Я не паинька. Я отвечаю ему с той же яростью, кусаю его плечо, впиваюсь ногтями в спину. В этой темноте мы просто два зверя, нашедших друг друга в бетонных джунглях. Это больше не просто страсть, это нежная буря, сокрушающая все на своем пути, в которой мы оба захлебываемся. Мы растворяем два одиночества в сокрушительном тепле, сгорая в этом ритме. Мы сплетаемся в узел, который больно развязывать, и у нас больше нет права проиграть этот бой.

У меня в глазах яркие пятна, тело искрит. Мы оба словно взрываемся. Артем шумно выдыхает, припадая лбом к моему плечу.

Наше дыхание постепенно выравнивается. Артем отстраняется совсем немного, всматриваясь в мои глаза.

Затем он чуть поднимается и переводит взгляд на простыни, а затем снова на меня. Его голос, обычно твердый, как скала, чуть дрожит:

— Так я у тебя первый? Ты могла бы сказать. Все могло бы быть по-другому. Я был бы аккуратнее…

Я выдерживаю его взгляд, хотя внутри мне тревожно.

— Я не хотела, чтобы ты делал мне скидку из-за того, что я девочка. У нас с тобой с самого начала все по-взрослому. Так пусть оно так и будет.

— Глупышка ты, Сахарок, — шепчет Артем, перекатываясь с меня и ложась рядом, а затем тут же прижимает меня крепче к себе.

Я прижимаюсь к нему, слушая, как успокаивается его сердце. Артем закидывает вторую руку себе за голову.

— Мы найдем твою бутылку, Аня, — тихо говорит он в темноту. — Обещаю.

Я не отвечаю. Сон наваливается на меня, как тяжелое одеяло.

Я просыпаюсь от того, что мне холодно. За окном уже брезжит серый, невыразительный рассвет. Постель рядом со мной пуста. Одеяло откинуто.

Я сажусь, кутаясь в простыню. Голова гудит.

— Артем? — негромко зову я.

Тишина.

Я встаю, заматываюсь плотнее в простынь и иду в гостиную. Нахожу его футболку, все еще валяющуюся на полу, надеваю ее и иду на кухню. Пусто. В спортзале — никого. Душ — сухой.

Его нет.

Я возвращаюсь в гостиную и замечаю на журнальном столике лист бумаги. Подхожу ближе. Сердце начинает нехорошо ныть. На листе его размашистым почерком написано всего пара фраз: «Нужно было уехать. Ты была великолепна. На расходы».

Рядом с запиской лежит толстая пачка пятитысячных купюр. Много. Гораздо больше, чем мой гонорар за месяц в филармонии.

В горле встает горький ком. Вкус робусты превращается в чистую желчь. Он не просто уехал. Он оплатил счет. Спектакль закончился, и актер получил гонорар за «внеплановую сцену».

Я хватаю пачку денег, готовая разорвать их в клочья, но в этот момент мой телефон, который все еще лежит на диване, звонит.

Я подбегаю, снимаю трубку. Это видеосообщение с неизвестного номера.

На экране — темное помещение. В центре на стуле сидит мой отец. Он привязан. Его лицо в кровоподтеках, глаза полны ужаса.

За кадром звучит искаженный голос: «Привет, Ромашка. Твой чемпион плохо играет в прятки. У тебя есть час, чтобы привезти бутылку на старую дамбу. Без Морозова. Иначе папа сварит свой последний кофе».

Деньги выпадают из моих рук, рассыпаясь по полу веером. Я смотрю на записку Артема «Нужно было уехать» и на видео с отцом. Пазл в голове складывается в самую страшную картинку. А что, если он уехал именно по этим делам? Что, если он и есть тот, кто сейчас держит камеру? Вдруг именно поэтому он так быстро узнает, когда и где появляется на аукционе бутылка?