Глава 22

В голове — не Питер, а какая-то дешевая дискотека в Мурино: все грохочет, мигает красным, и очень хочется, чтобы это поскорее закончилось. Я снова куда-то проваливаюсь в черноту. А когда выныриваю из нее, уже полегче, остается только глухой, ритмичный звук, похожий на сердцебиение. Очень хочется пить, мое горло сейчас напоминает Сахару. В нос бьет аромат дорогого парфюма, и на задворках сознания маячит информация о том, что запах этот мне уже знаком. Вместе с появлением запаха моя голова начинает откровенно раскалываться. В висках стучит набатом. Глухой звук, похожий на сердцебиение, теперь превратился в нестерпимые барабаны.

Я открываю глаза и мгновенно жалею об этом. Глаза режет даже от тусклого света, пробивающегося сквозь шторы.

Комната, в которой я нахожусь, напоминает пятизвездочный отель: дизайнерский ремонт, панорамные окна (почти такие же, как в пентхаусе на Крестовском!), огромная кровать с белоснежным бельем, на которой я и лежу, плазменная панель на стене, мини-бар в углу, в вазе свежие цветы — розовые пионы. Букет выглядит так, как будто бы стоит тысяч пятьдесят, не меньше. Я сама заглядывалась на такие на сайтах цветочных доставок, и однажды даже попыталась прифотошопить его к своей аватарке.

Благо, на мне та же одежда, что и раньше. Только обуви нет. Чтобы не испачкать эти шелковые простыни? Забота, блин.

Руки свободны. Я сажусь на кровати — голова идет кругом, к горлу подкатывает тошнота.

— Проснулась, Спящая Красавица? — Голос Дениса справа звучит слишком чисто. — Вторую дозу антидота вводить не придется, экономно.

Денис сидит в кресле у окна. Расслабленный, почти ленивый. На коленях — ноутбук, в руке — кружка. Кофе, судя по запаху.

— Где я? — спрашиваю хриплым голосом. По ощущениям — горло будто ободрали наждачкой.

— Не скажу, — он даже не поднимает глаз от экрана. — Расслабься. Скоро приедет Виктор и решит твою судьбу. А пока…. — Денис кивает в сторону окна. — Тебе понравится. Вид на залив потрясающий. Жаль, сейчас зима.

— Вид на залив, — повторяю я, чувствуя, как изнутри подкатывает истерический смех. — Отлично. Просто замечательно. Вид на залив, пионы, мини-бар. Я смотрю, вы подготовились. Надеюсь, в номере есть тапочки и халат? А то я как-то не по SPA-стандарту одета.

Денис поднимает взгляд. В голубых (они менее бирюзовые, чем у Артема и Кирилла) глазах — абсолютное равнодушие.

— Наслаждайся гостеприимством.

— А ты тут аниматор? — я сползаю с кровати, ноги ватные, подкашиваются. Хватаюсь за стену, чтобы не рухнуть. — Будешь меня развлекать анекдотами, или кофе только умеешь варить?

— Я умею убивать, — спокойно отвечает Денис. — Так что сядь. И давай без глупостей.

Я не сажусь. Я делаю шаг к окну — и тут же натыкаюсь взглядом на камеру. Маленькая, черная, но заметная, в углу под потолком. Рядом ещё одна, над дверью.

— Ого, — я усмехаюсь, хотя внутри все леденеет. — Прямо реалити-шоу. «За стеклом: дочь Виктора». Сколько зрителей? Только ты или весь интернет смотрит?

— Только я, — Денис захлопывает ноутбук, встает. — И Виктор, когда захочет. Не волнуйся, в туалете камер нет. Пока.

Он подходит ближе, останавливается в полуметре. Я снова остро чувствую запах его парфюма.

— Где Артем? — спрашиваю я, глядя ему прямо в глаза. Не отвожу взгляд, хотя хочется зажмуриться.

Денис улыбается. Криво, одними губами.

— Аня, ты же умная девочка… Когда в человека стреляют, он обычно не едет на афтерпати. Он едет в морг. Твой боксер получил пулю в правое легкое и сломанную челюсть. Джонсон постарался. Если выживет — будет овощем. Если нет — туда ему и дорога.

Сердце делает болезненный кувырок. Мир вокруг меня схлопывается. Стены сдвигаются, потолок падает, воздух превращается в стекло, которым я пытаюсь дышать, разрезая легкие в клочья. Слова Дениса въедаются в мозг, как кислота, разъедая все живое.

«Овощем». «Туда ему и дорога».

Денис понимающе ухмыляется.

— Обожаю эту часть. Препаратов в крови практически не осталось… Приходишь в себя и начинаешь осознавать что к чему.

— Ты убил брата, — шепчу я. — Ты такой же урод, как и твой отец.

— Твой отец, Аня. И то, что мы с Артемом вылезли из одной матки, не делает нас семьей.

Я смотрю на него и понимаю: он не психопат в клиническом смысле. Его действительно создала специальная среда. Боже, как вообще воспитывают «киллеров»? Не хочу знать, что с ним делали. Не хочу. Зря спросила. И так понятно, что из него вынули все человеческое, оставив только функцию. Идеальный инструмент. Как пистолет. Как нож. Как дешевый одноразовый шприц, который выбрасывают после использования.

— Виктор хочет, чтобы ты стала частью системы. С тобой будут работать. Обучать. Ломать, если потребуется. Но это не моя забота.

— Зачем ты мне это рассказываешь? — я прислоняюсь к стене, потому что стоять больше не могу. — А чья это забота? — мой голос звенит от ненависти. — Твоя забота — стрелять в спину безоружным?

— Моя забота — выполнять приказы. Артем выбрал чувства. Посмотри, к чему это привело.

Он разворачивается и идет к двери. Останавливается на пороге, оборачивается.

— Кстати, здесь очень хорошая звукоизоляция. Можешь кричать сколько хочешь — никто не услышит.

Дверь закрывается. Я медленно сползаю по стене прямо на этот дурацкий белый ковролин.

Он мертв. Артем мертв.

Нет. Не может быть. Не верю.

В моей памяти всплывает картинка: Артем падает, на его груди расползается пятно, рев толпы, который заглушает мой собственный крик. А потом Денис тащит меня.

— Нет, — шепчу я. — Нет, нет, нет.

Вскакиваю, подбегаю к двери.

— Открой! Ну пожалуйста! Вернись! — ору я, срывая голос до хрипоты. — Он не мог погибнуть! Слышишь⁈ Он не мог!

Я не переставая стучу по двери. Пальцы простреливает острая боль, но я не останавливаюсь. Мне нужно выпустить это. Эту невыносимую смесь страха, отчаяния, ярости и любви, которая разрывает меня изнутри, которая рвет связки, которая опустошает душу.

— Ты врешь! — кричу я в пустоту. — Ты просто врешь! Артем сильнее вас всех! Он «Робуста»! Он из того сорта, который даже после самого страшного прорастает! Он через землю пробьется, понял⁈ Он…

Голос срывается. Я сползаю по двери, сажусь на пол, обхватывая колени руками. Они ведь и папу убили, наверняка… Дрожь колотит так, что зубы стучат, что тело сводит, что каждая клетка превращается в один сплошной комок нервов.

Я вижу ещё одну картинку. Артем — огромный, сильный, живой — лежит неподвижно, с открытыми глазами. Изо рта течет слюна, а он даже моргнуть не может. Не может обнять. Не может сказать «Ромашка». Не может петь перед зеркалом.

Нет. Только не это. Только не он.

Я вспоминаю вчерашний вечер. Дурацкое, грозное «р-р-р», от которого я чуть не лопнула от смеха. Как я мыла ему голову, а он закрыл глаза от удовольствия. Как сказал «мою женщину». Как смотрел на меня, будто я единственное, что держит его на этой земле.

А я? Мне хватило смелости, чтобы рассказать ему о своих настоящих чувствах только один раз. Я сказала «я люблю тебя» перед боем, скомканно и шепотом. Он не ответил. А потом ушел. Я так и не услышала этих слов. Так и не узнала, правда ли он меня любит, или все, что было между нами — по крайней мере, с его стороны — всегда просто игрой? Я так и не узнала наверняка, была ли я для него чем-то большим? Ведь мы вдвоем так искусно играли.

— Ты не мог погибнуть, — шепчу я в стену. Губы дрожат, слова размазываются по лицу вместе со слезами. — Ты не имеешь права, Морозов. Мы даже не начали жить по-настоящему. У нас был только контракт, долги, погони, стрельба… И всего две недели времени! А где свидания? А где совместные завтраки без адреналина? Где просто обычное счастье валяться в кровати воскресным утром и спорить, кто пойдет в ванну первым?

Слезы текут ручьем. Я даже не пытаюсь их вытирать — бесполезно. Они капают на пол. Я должна переживать за человека, который был мне отцом все эти годы, а вместо этого я плачу из-за человека, которого знала всего две недели. Я злюсь на себя из-за этих мыслей, потому что понимаю, что у Павла Андреевича есть все шансы выжить. А у Артема…

— Ты обещал вернуться, — говорю я, захлебываясь слезами. — Ты обещал. «Я вернусь», — сказал. А сам? Сам взял и… Взял и…

Я не могу произнести это слово. Не могу. Оно застревает в горле, душит, не дает дышать.

— Песня эта твоя дурацкая не сработала! — кричу я.

А потом некоторое время молчу, закрыв глаза.

— Я рассержусь на тебя, если ты не сдержишь слово, — шепчу я, размазывая тушь и слезы по щекам грязными руками. — Слышишь? Я тебя накажу! Придумаю что-нибудь эдакое! За то, что заставил меня так бояться! За то, что оставил одну! За то, что не сказал…

Я реву в голос, не стесняясь. Надрывно, уткнувшись лицом в колени. Вся моя бравада, весь сарказм, вся «железная» оболочка трещат по швам, разлетаются на мелкие кусочки, оставляя только острую боль.

— Я люблю тебя, — выдыхаю я в пустоту. Слова падают в тишину, как камни в бездонный колодец. — Слышишь, «Робуста»? Уж не знаю, как получилось, что ты так быстро успел въесться мне под кожу. Люблю тебя. Люблю так, что сжимается все внутри. Люблю так, что мир останавливается, когда я думаю, что тебя больше нет. Люблю так, что готова на все, только бы вернуть тебя. Но я уже отдала душу тебе…

Тишина.

— Ты не можешь умереть, — шепчу я. — Ты лучшее, что было в моей дурацкой жизни. Ты — единственное настоящее в этом мире фальшивок и лжи. Ты — моя правда, Морозов. Моя горькая, крепкая, невыносимая правда. Без тебя — растворимое дерьмо из пакетика, а не жизнь.

Я поднимаю голову, смотрю на потолок. Я смеюсь сквозь слезы. Истерично, надрывно.

— Мы даже поссориться толком не успели. Не поругались ни разу по-настоящему. Только начали… А уже…

Слова застревают. Я зажмуриваюсь, прижимаю ладони к лицу, пытаясь удержать остатки самообладания.

— Если ты сейчас там… если ты действительно… — шепчу я еле слышно. — Я никогда себе этого не прощу. Никогда. Я должна была запереть тебя. Должна была послушать Сергея. Но ты же «Робуста». Тебя не запереть. Тебя не остановить. Ты сам кого хочешь остановишь.

Время теряет смысл. Я не знаю, сколько сижу так, на полу, обхватив колени, раскачиваясь вперед-назад, как в детстве, когда мама укачивала перед сном.

Мама. Она предупреждала: «Они не умеют любить, они умеют только владеть». Но Артем — другой. Я знаю это. Чувствую каждой клеткой.

— Ты умеешь любить, — шепчу я. — Ты умеешь, Морозов. Я видела. Ты умеешь. Ты просто боишься. Как и я.

Я замолкаю. Некоторое время слышно только мое дыхание: рваное, прерывистое. И стук моего сердца.

Сердце Артема. Оно тоже так стучало, когда он прижимал меня к себе. Ритмично, сильно, надежно.

— Пожалуйста, — шепчу я в пустоту, сжимая кулон на шее. — Пожалуйста, живи. Я все отдам. Всю себя. Всю свою гордость. Только живи.

Я не знаю, есть ли там кто-то наверху. Не знаю, слышит ли меня кто-нибудь. Но я молюсь. Впервые в жизни, по-настоящему, отчаянно, вырывая слова из глубины души.

— Пусть он живет. Пусть он скажет мне все, что не успел. Пусть мы поссоримся, помиримся. Пусть будет что угодно, только он будет жив.

Я отворачиваюсь от камеры. Встаю. Иду к кровати и падаю на нее. Смотрю в потолок. Рука сама тянется к шее, к цепочке с кулоном. Подарок на мой день рожденья. Кажется, это было в прошлой жизни.

Я сжимаю украшение в ладони, чувствуя, как металл нагревается от моего тепла.

— Я не могу подарить тебе сейчас поездку на острова, — шепчу я вслух, повторяя его слова. Голос срывается, но я продолжаю, потому что если я замолчу, осознавание произошедшего раздавит меня окончательно. — Но я могу подарить тебе обещание. Мы начали неправильно, — шепчу я в пустоту, и слезы бегут по щекам. — Контракт, долги, принуждение… Я хочу завоевать тебя, а не купить. Просто дай мне шанс…

Я зажмуриваюсь. Тишина. Только гул вентиляции и этот дурацкий красный глаз камеры, который следит за каждым моим движением.

Я переворачиваюсь на бок, подтягиваю колени к груди, сворачиваясь в клубок. В мыслях всплывает его лицо. Он лукаво улыбается. Глаза бирюзовые, как воды Северного моря. Шрам над бровью. Жесткая линия челюсти.

— Я люблю тебя, Артем, — шепчу я в последний раз, проваливаясь в какое-то забытье. — Люблю…

А когда открываю глаза снова — в комнате уже сильно темнее. Я заставляю себя встать. Голова идет кругом, но я делаю шаг, второй. Мини-бар. Надо добраться до мини-бара. Он в углу. Такой манящий, стеклянный, с подсветкой.

Добираюсь, хватаюсь за ручку. Открыто. Конечно, открыто — зачем запирать воду? Это же не выпивка, ей не напьешься до беспамятства. Бутылки с минералкой, с этикетками на французском. Как будто бы во Франции самая чистая вода. Нет конечно. Зато самая дорогая. Соки в маленьких упаковках. Шоколад, орехи, сухофрукты.

Я хватаю первую попавшуюся бутылку, срываю крышку дрожащими пальцами и пью. Жадно, захлебываясь, проливая на себя, на грудь. Вода холодная, обжигает горло, разбегается по телу ледяными ручейками. Но легче не становится. Только голова проясняется чуть-чуть, будто пелена спадает с глаз.

Я выпиваю полбутылки, останавливаюсь, перевожу дыхание. Потом делаю ещё несколько глотков. Голова начинает что-то соображать.

Надо осмотреться. Надо понять, где я, есть ли отсюда выход.

Комната метров двадцать пять, наверное. Дизайнерский ремонт: светлое дерево, белые стены, панорамное окно во всю стену. Окно. Само окно — стеклопакет, створка с ручкой. Я кручу ручку — заперто. Вставляю ногти в щель, пытаюсь поддеть — бесполезно. Тут наверное, «умный дом», все заблокировано?

Стучу по стеклу — толстое, сантиметра четыре, не меньше. Даже если разбить — порежусь в хлам, пока буду вылезать. Я отворачиваюсь от окна, осматриваю комнату дальше. Дверь — массивная, деревянная. Ручка есть, но замка с моей стороны нет. Дергаю ручку — все так же заперто. Бью кулаком — даже не вздрагивает. Только глухой звук, и боль простреливает руку до локтя.

Ладно. Дальше.

Иду в ванную. Отделка мрамором, душевая кабина с тропическим душем, раковина, зеркало во всю стену, полотенца махровые, стопкой лежат. На полочке — гель для душа, шампунь, бальзам. Все люксовых брендов. Даже зубная щетка в упаковке лежит и паста.

Проверяю аптечку — стандартный набор: пластыри, бинт, обезболивающее, что-то от давления. Ничего полезного.

Возвращаюсь в комнату. Подхожу к тумбочке с пультом. Тыкаю кнопки — телевизор включается. Сто каналов, все платные. Работает. Значит, интернет есть? Проверяю. Доступа в сеть нет.

Камеры. Я поднимаю голову и нахожу их.

— Нравится? — спрашиваю я. — Хороший ракурс? Может, попозировать?

Тишина. Красный глазок моргает равнодушно.

Я обхожу комнату по периметру. Часы на стене — как и все здесь, тоже дорогие, дизайнерские. Показывают половину одиннадцатого. Шкаф. Встроенный, с раздвижными дверцами. Открываю — внутри пусто, только несколько вешалок и запасное одеяло. Пахнет чем-то сладковатым.

Подхожу к письменному столу у стены. Стеклянная столешница, стильное кресло. Выдвигаю ящики — ничего, кроме пары ручек и чистого блокнота.

Я сажусь на край кровати и чувствую, как наваливается отчаяние. Комната — идеальная, стерильная, без единой зацепки. Ни окна не открыть, ни дверь не выбить, ни с кем не связаться. Моей сумки здесь, естественно, нет. Золотая клетка. Мать его, золотая клетка с видом на залив. Я так понимаю, это все еще Финский залив? Мы же не могли далеко уехать?

Взгляд снова падает на мини-бар. Шоколад, орехи, сухофрукты. Есть хочется зверски — последний раз я ела… когда? Утром? Бой начался в восемнадцать ноль ноль. Ох, не помню…

Я беру шоколад, ломаю плитку, запихиваю в рот. Горький, с орехами. Дорогой. Жую и ненавижу себя за то, что вообще могу думать о еде. Но организм требует, плевать ему на мои страдания.

Запиваю остатками воды. Потом открываю сок — яблочный, свежевыжатый, в стеклянной бутылке. Пью медленно, чувствуя, как сахар разгоняет кровь.

Голова проясняется окончательно.

И вместе с ясностью снова приходит боль. Я прижимаю руку к груди.

Я снова смотрю в камеру.

— Смотри, Денис, — говорю я, чеканю каждое слово. — Смотри внимательно. Я не сломаюсь. Вы все сдохнете. Понял? Все!

Потом сажусь в кресло, смотрю в окно. Зимний лес, сосны в снегу, вдали полоска залива. Красиво. Спокойно. Как на открытке.

А потом происходит то, чего я совсем не ожидаю. Дверь распахивается. На пороге стоит Демид. За его спиной — темный коридор и тело, распластанное на полу. Денис. Не двигается.

— Анна Павловна, — выдыхает Демид, и в его голосе такое облегчение, как будто бы он только что выиграл бой. — Жива. Слава богу.

Я смотрю на него и не верю своим глазам. Смотрю — и не могу пошевелиться. Смотрю, и чувствую, как из груди вырывается судорожный выдох, больше похожий на всхлип.

— Демид? — шепчу я. — Как… Как ты меня нашел?

— Так хвостом за вами и ехал, — он шагает в комнату, оглядывается, проверяет углы. — Как только Денис вас из ложи вытащил. Артем Викторович приказал: «Если что — пасти, но не вмешиваться, пока не пойму, куда везут». Я и пас. Еле успел, этот гад петлял по городу как заяц. А потом… — он кивает на дверь. — Пришлось немного пошуметь.

Я сглатываю. В голове пульсирует только один вопрос. На самом деле два, но первым решаюсь задать только один.

— Артем… — голос срывается. — Демид, он… Он жив? Скажи мне правду. Только правду.

Демид смотрит на меня. В его глазах странное выражение. Смесь усталости, боли и… надежды.

— Жив, Анна Павловна, — говорит он твердо. — Дима сделал все как нужно. Он же у нас ещё и по медицине. Артем Викторович, скажем так, в состоянии переменной облачности. Врачи колдуют.

— Что это ещё за состояние такое? — теряюсь я.

— Сейчас в реанимации. Состояние тяжелое, но врачи говорят — будет жить.

Мир вокруг останавливается. Слова Демида падают в тишину, разносятся эхом, заполняют пустоту, которая только что разрывала меня на части.

Жив. Он жив.

— Жив, — повторяю я, пробуя слово на вкус. Оно сладкое. Оно горькое. Как мы. Оно — как глоток воздуха после вечности под водой.

Ноги подкашиваются. Я оседаю на пол, прямо там, где стояла, и чувствую, как по щекам снова текут слезы. Но теперь это не слезы отчаяния. Это слезы облегчения.

— Анна Павловна! — Демид бросается ко мне, подхватывает под руки. — Эй, вы чего? Живой он, живой. Я ж говорю.

— Я… я просто… — всхлипываю я, утыкаясь лицом в его куртку. — Я думала… Он сказал… Денис сказал, что он… что он…

— Да плевать, что сказал этот урод, — Демид похлопывает меня по спине неуклюже, но заботливо. — Вы главное держитесь. Артем Викторович без вас пропадет. Если он очнется и узнает, что я вас не уберег, он мне голову оторвет. Даже с пробитым легким оторвет. Так что, давайте, Анна Павловна. Ноги в руки — и пошли. У нас минут десять, пока этот… — он кивает в коридор, — не очухался.

— Виктор… — я вытираю слезы рукавом, пытаюсь взять себя в руки. Демид протягивает мне пальто. Как он его нашел только? — Денис сказал, он скоро приедет, но я не знаю, сколько времени уже прошло.

— Тем более надо валить, — Демид подхватывает меня под руку практически насильно. — Я машину оставил в лесу. Через забор пришлось лезть, хорошо, хоть снега намело.

У входной двери — еще одно тело. Охранник, и, вроде бы, тоже жив, судя по хриплому дыханию.

Мы вылетаем на улицу — и я зажмуриваюсь от яркого света. Фонари, снег, ночь. Сосны, укрытые белым, тишина, только где-то лает собака. Красиво. Как в фильме.

Демид тащит меня через сугробы к забору. Там, где проволока перекушена — лаз.

— Лезьте, я прикрою.

Я пролезаю, падаю в снег, встаю, отряхиваюсь. В лесу, метрах в ста, стоит «Гелендваген».

— Садитесь быстро!

Я запрыгиваю на пассажирское сиденье. Демид за рулем. Мотор ревет, машина срывается с места, пробивая сугробы, вылетает на лесную дорогу.

— Боже, это как мы здесь вообще проезжаем? — прикрываю глаза руками я, сомневаясь в своей адекватности.

— Машина подготовленная. Лебедка, блокировки, резина грязь/снег. Артем Викторович изначально для охоты брал, потому что престижно, но охотиться ему некогда. Да и будем честными — не любит он это дело. А я пару раз тестил — звери, а не тачки!

Снег из под колес летит в стороны, но нас даже не заносит.

— Ничего себе, — выдыхаю я, вцепляясь в ручку.

— Я же говорю — зверь, — Демид довольно хмыкает, выруливая на проселок. — Теперь главное — на трассу не выскакивать. Перекроют — хана. Поедем проселками до Зеленогорска, а там через объездную.

— Как ты меня нашел? — спрашиваю, когда сердце перестает колотиться где-то в горле.

— Дрон, — Демид кивает на бардачок. — С тепловизором. Артем Викторович недавно закупил партию для охраны. Я пока за вами ехал, думал — ну все, упустил, когда он на ЗСД ушел. А потом вспомнил: у меня же дрон в багажнике. Запустил над лесом — и увидел дом. Заснял расположение. Там тепловизор четко показал: три силуэта, все на первом этаже. Один ходит, второй — стоит, третий — сидит. Понял — вы.

Я смотрю на него с уважением.

— Ты прямо спецагент.

— Да какое там, — Демид усмехается. — Просто работа такая. Я вообще, если честно, когда к Артему нанимался, думал — буду бить морды на выходах, сопровождать, все дела. Подпольные бои там… А оно вон как вышло, — Демид качает головой. — Но ничего. Вытащили вас — и ладно. Дальше будем разбираться.

Смотрю на Демида и думаю о том, что Артем умеет выбирать людей.

— Умный дом, кстати, мать его, — Демид снова усмехается. — Пришлось обесточить щиток, пока они не опомнились. Хорошо, генератор не сразу включился.

Я смотрю на темный лес, где остался коттедж. Он исчезает за снежной пеленой.

— Спасибо, — говорю я тихо. — Ты спас мне жизнь.

— Не за что, Анна Павловна, — Демид хмыкает. — Работа такая… И потом… — бросает короткий взгляд. — Артем Викторович хороший мужик. Не заслужил он, чтобы его бабу в расход пустили.

— Он правда будет жить? — спрашиваю я, и голос дрожит. — Ты не врешь?

— Не вру, — Демид серьезен. — Дима сказал — жить будет. А Дима зря не скажет. Он у нас как экстрасенс, все наперед знает.

Я откидываюсь на сиденье, беру в ладонь кулон.

Артем жив. Артем будет жить. Эти слова пульсируют в голове, в сердце, разносятся по крови.

— Демид, — мой голос срывается, но я заставляю себя говорить, готовлюсь задать второй вопрос, ожидаю худшего, потому что не бывает в реальности, чтобы дважды повезло. — А папа? Павел Андреевич? Ты что-нибудь знаешь?

Демид бросает на меня быстрый взгляд, снова вглядывается в дорогу. Проселок петляет между соснами, фары выхватывают из темноты только снег и стволы.

— Ваш отец… — он делает паузу, и у меня сердце уходит в пятки. — Он в больнице, Анна Павловна. В той же, где Артем Викторович. С ним все в порядке.

— В порядке? — я не верю. — Повезло? Его же громила Виктора держал, я видела…

— Это ж разве повезло, Анна Павловна? — Демид усмехается. — Выбрался ваш папаша. Когда паника началась, этот хлюпик дал под дых и в толпу нырнул. А там уже наши подхватили. Сергей его сразу в машину и в больницу. Пара синяков, сотрясение легкое, но живой. Сейчас под охраной, в палате. Требует, чтобы его к Артему пустили, но врачи, естественно, пока не разрешают.

Я выдыхаю. Воздух выходит из легких со свистом, и я даже не замечала, что задерживала дыхание.

— Жив, — шепчу я. — Папа жив.

— Все живы, Анна Павловна, — Демид вдавливает педаль газа, машина вылетает на асфальт.

Я смотрю в окно на проносящиеся мимо сосны, на снег, на редкие огни встречных машин. Артем жив. Папа жив. Я жива.

— Только бы доехать, — шепчу я.

— Доедем, — Демид кивает. — Не в первый раз.