Глава 23

Мы останавливаемся поодаль, не доезжая немного до Малой Конюшенной. Демид выдает мне безразмерное черное худи и такую же черную медицинскую маску.

Питерское утро только-только собирается вступить в свои права, но улица уже гудит, как растревоженный улей. Международный медицинский центр — ММЦ — снаружи скорее достояние архитектуры, нежели клиника. Подобраться к главному входу невозможно, там настоящая осада.

— Твою мать, — выдыхает Демид. — Стервятники.

Я молча сканирую толпу. Журналисты с профессиональными камерами, микрофоны с логотипами федеральных и местных каналов, пара микроавтобусов с тарелками на крышах. Но хуже всего — блогеры. Стайка зумеров с кольцевыми лампами, стедикамами и телефонами на перевес. Они снимают «кружочки» в популярный мессенджер, ведут прямые эфиры, оттесняя солидных репортеров.

Для них это не трагедия. Для них это контент. Охренительный инфоповод. «В непобедимого „Робусту“ стреляли на ринге. Все-таки лег». «Пули кладут даже „Робусту“». Кликбейт года.

Мы с Демидом подходим все ближе к клинике, и до меня долетает обрывок чьего-то стрима:

— … да, ребятки, мы сейчас прямо у ММЦ на Конюшенной! Мне слили инфу, что Морозова привезли именно сюда. Состояние критическое, говорят, пуля в легком. Ставьте реакции, если ждете апдейтов, мы будем дежурить тут, пока не «ляжем» сами! POV: ждем, когда вывезут труп или объявят о чуде…

Меня накрывает такой волной первобытной ярости, что темнеет в глазах. Хочется вырвать у этого малолетки телефон и засунуть ему его в глотку. Чтобы наверняка взял свои слова обратно. «Ждем труп». Уроды. Для них чужая жизнь — это просто прогрев перед рекламой очередного крипто-казино.

Но мой мозг, отчего-то вдруг перешедший в режим холодной аналитики, тут же цепляется за другую мысль. Пресса — это щит.

Виктор любит тишину. В-основном, он привык решать дела в тени, так ведь? Он не пошлет сюда своих головорезов добивать Артема, пока здесь дежурит половина медиа-тусовки Питера и стримят каждый миллиметр улицы. Эта толпа стервятников сейчас — наша лучшая служба безопасности.

— Как мы пройдем? — сухо спрашиваю я, поворачиваясь к Демиду. — Через главный не вариант.

— Дима ждёт у служебного, — Демид достает телефон, быстро печатает сообщение. — Но он близко к главному. Там хоть и поменьше народу, но придется пробежаться. Готовы?

— Веди, — киваю я.

Нас никто не замечает, но ровно до тех пор, пока мы не оказываемся совсем близко к служебному.

— Анна, это вы?

— Вы приехали к Артему?

— К «Робусте» уже пускают?

— В каком он состоянии?

У тяжелой металлической двери нас уже действительно ждёт Дима. Он молча кивает, и мы оказываемся внутри.

Контраст тут же бьет по нервам. После орущей толпы здесь стоит оглушительная тишина. Пахнет антисептиками, свежестью и дорогим кофе. Мягкий свет, я перестаю морщиться.

— Третий этаж, реанимация, — тихо говорит Дима, ведя нас по служебной лестнице. — Отдельный бокс.

— Мне же можно, да? К нему? — робко спрашиваю я.

— Нельзя, — отрезает Дима, но тут же смягчается. — Послушай, операция закончилась два часа назад. Пуля прошла сквозь правое легкое. Сильное кровотечение, гемоторакс… Плюс челюсть. Но наши успели, заинтубировали ещё в машине. Пулю из легкого извлекли, кровопотерю восполнили. Челюсть собрали, там сложный перелом со смещением. Сейчас на ИВЛ, в медикаментозном сне. Состояние тяжелое, но стабильное. Организм истощен, ему нужно время. Иди пока к отцу. Он в терапии, номер 402. Ему вкололи успокоительное, но он не спит, ждёт тебя. Места себе не находит, реально переживает.

— Ладно, — соглашаюсь я.

— Демид, вам туда, — показывает рукой Дима, когда мы останавливаемся в пролете лестничной площадки.

Я позволяю Демиду увести себя за собой.

Когда я вхожу внутрь палаты, отец поднимает голову. В глазах столько всего — вина, страх, боль, надежда.

— Аня… — голос срывается. — Доченька… Прости меня. Прости если сможешь.

Я подхожу, сажусь на край кровати, беру его трясущиеся руки в свои. Ладони холодные, пальцы ледяные.

— Пап, — говорю я тихо. — Я не знаю, что теперь говорить… Ты уже знаешь, что я все знаю… Про Виктора, про «Зеркала», про то, что ты мне не родной, — осекаюсь. — Родной, но не биологический, — поправляюсь. — Про то, что ты ставил против Артема, чтобы насолить Морозову-старшему.

Вроде бы, я просто перечисляю факты, но это позволяет мне и у себя в голове разложить все по полочкам.

Павел Андреевич закрывает глаза. По его щекам текут слезы. Он не пытается их скрыть, не отворачивается. Просто сидит и плачет.

— Я хотел тебя защитить, Аня… Я думал… я надеялся, что если Виктор потеряет один из своих проектов, потеряет деньги, вся его система, наконец, начнет рушиться, он оставит нас в покое. Мы всю жизнь прожили в страхе. Я устал от этого. Но я виноват перед тобой. Перед Леной… Это из-за меня, получается, она умерла. Даже перед Артемом виноват. Я думал, что смогу переиграть систему в одиночку, что это не будет так заметно… А вместо этого только навел на нас всех еще большую беду.

Он открывает глаза, смотрит на меня.

— Скажи честно, Артем тебе не безразличен?

Я киваю. Хотя «не безразличен» уже слишком слабое слово в данной ситуации. Можно ли потерять голову всего за две недели? Раньше я бы ни за что в такое не поверила.

— Если он выживет… я перед ним на колени встану, если надо. Буду просить прощения за каждый рубль, который поставил против него.

— Он не захочет, чтобы ты на коленях стоял, — качаю головой. — Он не такой. У него эго знаешь какое? Ему важнее, чтобы ты просто перестал играть в эти игры.

— А какой он? — отец смотрит на меня пристально.

Я улыбаюсь.

— Он «Робуста». Горький, крепкий, невыносимый. И самый лучший. Пап, он защищал меня. Рисковал карьерой, жизнью… ради меня. И ради тебя тоже. Потому что ты мой отец. Неважно, родной или нет. Генетика — это одно, а жизнь — другое. Ты меня вырастил, ты меня любил. Значит, ты мой папа. Точка.

Павел Андреевич прижимает руку к своей груди, туда, где бьется сердце.

— Прости меня, Аня. За все. За вранье, за долги, за этого урода Виктора. Если бы я знал…

— Я знаю, пап. Я знаю. Но есть кое-что, что тебе нужно знать тоже…

Папа внимательно смотрит на меня, вероятно, ожидая худшего. Поэтому я не медлю и выпаливаю все залпом.

— Артем аннулировал контракт. И погасил долг. Он оставил нам кофейню…

— Но как же так, Ань? — отец смотрит на меня растерянно.

Я пожимаю плечами.

— Я же говорю: он самый лучший.

— Значит, он тебя все-таки тронул⁈ — не удовлетворяется моим ответом Павел Андреевич.

— Пап, пап, успокойся! — я вскакиваю с кровати. — Артем мне официально предложил… встречаться.

Говорю об этом отцу и… осознаю это вдруг внезапно сама.

— А ты, Ань? Ты… согласилась? — шокированно спрашивает Павел Андреевич.

Я робко киваю и краснею.

— Так это что же, моя Аня теперь действительно встречается с чемпионом? — ещё больше вгоняет меня в краску папа. — Ну тогда я за Артема их всех порву!

Отец вскакивает.

Я пытаюсь усадить его обратно, цокая. Вот тебе и успокоительное — никакого эффекта.

Я выхожу из палаты отца и обнаруживаю за дверью Сергея.

— Аня, — выдыхает он. — Слава богу. — Демид доложил, что вытащил тебя, но пока не увидел своими глазами… Там такие расклады были, я уже думал все, пиши пропало.

Я немного робею и тушуюсь от такого теплого приема от Сергея. И просто киваю в ответ.

— Сейчас пойдем к Артему. Но… ты имей ввиду, Аня, состояние у него тяжелое. Дима сделал все, что мог, на месте, иначе бы он просто не доехал. Врачи молодцы, реально красавчики, но…

— Что «но»? — я вцепляюсь в его рукав. — Сергей, говори как есть.

Он смотрит мне в глаза. Прямо. Честно. Без попыток смягчить удар.

— Он потерял много крови. Критично много. Если бы не Дима… В-общем, врачи говорят: следующие сутки критические. Если очнется — будет жить. Если нет… Сама понимаешь.

— Не смей, — шепчу я. — Не смей так говорить. Он очнется. Он же «Робуста». Ты его видел? Он вообще похож на того, кто сдается?

Сергей усмехается устало. В его глазах мелькает что-то похожее на надежду.

— Знаешь, Аня, а он ведь о тебе спрашивал, пока в сознании был. «Аня где? Она цела?». Без обид, я ему тогда ответил: «Тем, ты сам под пулю попал, а думаешь о ней». А он посмотрел так на меня, и сказал: «Она — мое все, придурок. Без нее смысла нет».

У меня перехватывает горло. Слезы наворачиваются на глаза, но я запрещаю им течь. Не здесь. Не сейчас. Потом. Я должна быть сильной. Хотя бы сейчас.

Мы останавливаемся перед массивными дверями с надписью «ОРИТ».

Дима мнется, смотрит на Демида, потом на меня.

— Анна Павловна, туда нельзя без спецкостюма. И… зрелище не для слабонервных. Он весь в трубках.

— Дима, — я делаю шаг к нему, глядя прямо в глаза. — Я видела, как в него стреляли. Потом меня похитил психопат, а позже — нам с Демидом пришлось бежать по сугробам через лес. Думаешь, меня напугает капельница? Дай мне халат.

Через две минуты, облаченная в одноразовый стерильный халат, бахилы и шапочку, я толкаю стеклянную дверь бокса.

В палате полумрак. Только мерцают экраны мониторов, вычерчивая зеленые и красные графики. И звук — ритмичный, глухой писк кардиомонитора. Пик. Пик. Пик.

Я делаю шаг. Ноги внезапно становятся ватными.

Он лежит на огромной функциональной кровати. Мой Артем. Мой непробиваемый, наглый, сильный Морозов.

Сейчас он кажется пугающе неподвижным. Кожа бледная. Нижняя часть лица скрыта массивной фиксирующей челюсть повязкой. Изо рта тянется гофрированная трубка аппарата искусственной вентиляции легких. Аппарат ритмично дышит за него, поднимая и опуская широкую грудную клетку, перевязанную бинтами, сквозь которые просвечивает дренажная трубка.

К горлу подкатывает тошнота, смешанная с такой острой, режущей нежностью, что я едва не задыхаюсь.

Я медленно подхожу к кровати. Чуть опускаю маску на своем лице, чтобы иметь возможность нормально дышать.

— Привет, — шепчу я. Голос дрожит.

Я протягиваю руку и осторожно, боясь задеть катетеры, касаюсь его пальцев.

От этого простого физического контакта меня прорывает. Вся моя броня, вся моя «Робуста», которую я так старательно заново выстраивала последние часы, дает трещину. Я опускаюсь на стул рядом с кроватью, прижимаюсь лбом к краю матраса и беззвучно плачу.

От того, что он здесь. От того, что его сердце бьется, пусть и под контролем умной электроники.

Я поднимаю голову. Осторожно глажу его по руке, обводя подушечкой большого пальца вздувшиеся вены и сбитые костяшки.

Аппарат ИВЛ делает очередной механический вдох. Шшш-ххх.

Я замолкаю. Некоторое время слышно только мое дыхание: рваное, прерывистое. И стук его сердца на мониторе. Ритмично, сильно, надежно.

Я смотрю на его лицо. На шрам над бровью, который сейчас кажется совсем бледным. Я наклоняюсь ближе. Осторожно, невесомо касаюсь губами его теплого виска, стараясь не задеть трубки.

От него пахнет медикаментами, спиртом и чем-то неуловимо родным.

— Я люблю тебя, — говорю я, четко зная, что где-то на подкорке сознания он меня слышит. — Спи, — говорю я уже тверже. Слезы высыхают. Внутри снова начинает раскручиваться тугая, стальная пружина. — Восстанавливайся.

Я выпрямляюсь, смотрю на мониторы. Зеленая линия бежит ровно. Я подтягиваю маску обратно, повыше.

В этот момент внутрь заходит медицинская сестра, и окидывает меня быстрым взглядом.

— Девушка, вы что, плакали? Это ОРИТ. Здесь никаких слез. Только позитив. Тут клиенты вообще-то выздоравливают. Поправляются. Им нужна здоровая атмосфера, а не эта ваша депрессия. Ещё раз увижу эту мокроту, скажу, чтобы запретили вам приходить, ясно?

Я мигом подбираюсь от внезапного выговора, и, шмыгнув носом, гнусаво отвечаю:

— Поняла. Никаких больше слез не будет, спасибо.

Я разворачиваюсь и выхожу из палаты.

Дима и Демид ждут меня в коридоре.

— Повидались? — тихо спрашивает Демид.

— Да, — я снимаю с себя стерильный халат и комкаю его в руках. — Дим, я хочу тебе сказать… Спасибо, за все, что ты сделал для Артема.

Дима улыбается, и отводит взгляд в сторону.

— Он выкарабкается, — обещает мне он.

Дальше меня подхватывает сестра-хозяйка.

— Вы же невеста Артема Морозова, да? Его скоро снимут с аппарата и переведут в отдельную палату. Я так понимаю, вы с ним размещаетесь?

Я смотрю через плечо на два «Д». Демид одобрительно кивает.

— Да, конечно, — отвечаю я сестре.

— Тогда пойдемте, я вам все покажу, — она берет меня под руку.

Мы идем в другое отделение, и это сразу заметно: отделения отличаются друг от друга цветовой гаммой. Здесь стены окрашены в спокойный серо-голубой. Воздух другой — меньше пахнет медикаментами, больше свежестью и едва уловимым ароматом цитрусовых.

Сестра-хозяйка — женщина лет пятидесяти с аккуратным пучком — ведет меня по коридору, попутно комментируя:

— У нас здесь пятнадцать одноместных палат повышенной комфортности. Для Артема Викторовича подготовили люкс в конце коридора — там тише, окна во внутренний двор. Знаю, знаю, — она перехватывает мой взгляд, — переживаете. Но вы не думайте, у нас лучшие условия в городе. Каждая палата с санузлом, душем, телевизором, холодильником. Есть даже кофеварка, — она чуть улыбается. — Администрация распорядилась, чтобы все было готово. Сказали: «Особый пациент, особый уровень».

Она останавливается у двери с номером 418, прикладывает ключ-карту, и мы входим.

Палата оказывается больше, чем я ожидала. Светлая, с высокими потолками. Кровать — огромная, функциональная, с пультом управления — стоит у стены, окруженная прикроватными тумбами и стойками для капельниц, пока пустыми. Рядом черный кожаный диван, кресло, журнальный столик, два обычных стула и обеденный стол, на котором стоит небольшой букетик. На стене висит телевизор, в углу — холодильник и небольшая кофейная станция.

— Здесь вы пока будете жить, — сестра кивает на диван. — Белье свежее, подушки разные, выбирайте. В ванной комнате все принадлежности, халаты, тапочки. Если что-то понадобится — кнопка вызова у кровати и в санузле. Питание по заказу, меню принесут утром. Лечащий врач подойдет позже, введет в курс. Пока Артем Викторович в реанимации, можете располагаться, отдыхать. Выглядите уставшей.

— Спасибо, — выдавливаю я.

Она понимающе кивает и выходит, бесшумно прикрывая дверь.

Я остаюсь одна.

Подхожу к окну, прижимаюсь лбом к прохладному стеклу, и мне кажется, что даже отсюда я слышу приглушенный гул Невского проспекта. Город живет своей жизнью, пока в реанимации мой Робуста борется за каждый вдох.

Я снимаю с себя худи и вешаю на спинку одного и стульев.

Дверь приоткрывается, и в проеме появляется голова Демида.

— Анна Павловна, — тихо зовёт он. — Можно?

Я киваю, выпрямляясь, хотя брови подскакивают, выдавая мое удивление.

— Телефон вам новый сделали, вот… Прошлый ведь там остался, — Демид протягивает небольшой аппарат цвета морской волны. — Немного отвлечься.

Я теряюсь, но потом робко киваю, забирая у него из рук мобильник.

Когда Демид снова выходит, лезу в мессенджер, игноруя желание читать новостные заголовки. Десяток новых сообщений от Гали, несколько сообщений от Филиппа: «Ань, ты как? Мы в шоке, держись!». Отвечаю коротко: «Жива. Он жив. Потом».

Сажусь в кресло, подгибаю ноги и просто смотрю в одну точку. Мысли путаются. Слишком много всего за последние сутки. Слишком.

Заставляю себя сходить в душ и переодеться в халат. Нужно будет попросить Демида привести хоть какую-то сменную одежду. Я за эти сутки почти не спала, почти не ела, и очень много нервничала, поэтому когда я ложусь на диван, мгновенно проваливаюсь в сон. Не знаю, сколько проходит времени. Может, час, может, два. В какой-то момент дверь снова приоткрывается, и в проеме появляется, на этот раз, голова уже Димы.

— Анна Павловна, — зовёт Дима. Я подмечаю, что он, как и Сергей, чаще обращается ко мне на ты, а Демид — на вы.

Сон улетучивается, и я мигом принимаю вертикальное положение.

Дима заходит внутрь, за ним — Демид. Оба выглядят уставшими, но довольными.

И, тем не менее, я, на всякий случай, напрягаюсь.

— Что случилось?

— Все хорошее, — Дима улыбается. — Артема Викторовича сняли с ИВЛ час назад. Самостоятельное дыхание восстановилось, сатурация в норме. Врачи говорят — динамика положительная. Через пару часов переведут сюда, в палату. Будете рядом.

У меня подкашиваются колени. Я снова сажусь на диван, потому что ноги отказываются держать.

— То есть… он очнулся?

— Приходит в себя, — кивает Дима. — Еще заторможен, обезболивающее сильное, но в сознании. Спрашивал про тебя. Сказали — скоро увидите.

Я закрываю глаза. Выдыхаю… Впервые за… кажется, вечность.

— Спасибо, ребят, — говорю тихо.

Дима отмахивается, но по глазам вижу — доволен. — Мы в коридоре покараулим.

Они выходят. А я сижу и смотрю на дверь, считая минуты.

Переводят Артема через три часа. Я успела переодеться в чистую одежду (Демид сгонял в пентхаус и привез сумки с вещами), и даже выпила две чашки кофе.

Сначала в палату заходят две медсестры, врач-реаниматолог, который переговаривается с коллегой на медицинском, непонятном мне языке. И только когда остальная процессия заканчивается, в палату заходят санитары в каталкой, и я вижу его.

Артема перекладывают на большую кровать. Он выглядит… лучше. Не намного, но лучше. Лицо уже не такое бледное, на скулах появился слабый румянец. Челюсть по-прежнему зафиксирована, но трубки во рту нет — только кислородная канюля в ноздрях. Грудь забинтована, отовсюду тянутся провода и трубки, но он дышит сам. Глаза закрыты.

— Можно? — шепчу я врачу.

— Можно, — кивает он. — Но недолго. Пациенту нужен покой. И тишина. Если будет засыпать — пусть спит. Организм восстанавливается.

Врачи уходят. Медсестры задерживаются, проверяют капельницы, настраивают мониторы. Потом и они исчезают, оставляя нас одних.

Я подхожу к кровати. Осторожно, стараясь не шуметь, сажусь на стул рядом. Беру его руку в свои.

— Привет, — шепчу.

Артем не открывает глаз. Но его пальцы чуть заметно сжимаются в ответ.

Я сижу так долго. Просто держу его за руку, слушая ровный писк кардиомонитора.

Время движется к обеду, и Артем в какой-то момент вдруг открывает глаза.

Медленно, словно с трудом. Его зрачки фокусируются на мне.

— Ромашка… — еле слышно, одними губами.

Я наклоняюсь ближе, чтобы разобрать.

— Ты как? — шепчу. — Не говори, если тяжело.

Он чуть качает головой. Осторожно, насколько позволяет фиксация. Потом его взгляд падает на наши сплетенные пальцы, и в глазах появляется что-то теплое.

Я не выдерживаю. Все, что копилось внутри — страх, боль, нежность, любовь — опять выплескивается наружу.

— Дурак, — говорю я, и голос предательски дрожит. — Надо было послушаться Сергея. Ты чуть не умер!

Он снова чуть сжимает мою руку.

— Ты… знаешь, сколько я пережила? — Я шмыгаю носом, запрещая себе плакать. — Денис меня похитил, вез черти куда, потом Демид меня вытаскивал, через лес бежали, эти журналисты у входа… А ты лежал тут, весь в трубках…

Артем слушает. В его глазах боль и усталость, а ещё что-то такое бесконечно родное, от чего сердце сжимается.

— Прости, — беззвучно шевелит губами.

— Не смей извиняться, — я прижимаю его ладонь к своей щеке.

Он слабо улыбается.

— Люблю тебя, Ань, — выдыхает он.

И для меня сейчас эти слова почему-то кажутся такими внезапными и неожиданными, что дыхание перехватывает, и слезы все-таки наворачиваются на глаза.

— И я люблю тебя, Тем, — шепчу ему в ответ.

Поцеловать его нестерпимо хочется, и чтобы поцеловал меня в ответ, но нельзя, теперь долго ждать придется.

— Ань… — он пытается сжать мою руку, но сил почти нет. — Виктор… Кирилл… Денис… Они…

— Тсс, — я прижимаю палец к его губам, стараясь не сильно сердиться на него за Дениса. — Не думай об этом сейчас. Ты должен поправляться.

Мы молчим. Я глажу его пальцы, смотрю на мониторы.

— Ань… Поговори со мной ещё, — вдруг снова шевелит губами Артем.

Я судорожно перебираю в голове темы, о которых сейчас вообще не хочу говорить, и задаю Артему совершенно дурацкий вопрос, который раз за разом приходит в голову и каждый раз остается без ответа.

— Я все хочу спросить, — начинаю я. — Вот помнишь электронное письмо, из-за которого я на тебя… кхм… с ножом для масла напала?

Он все еще улыбается, делает паузу, собирается с силами.

По глазам его вижу — ну как такое забыть-то?

— Зачем ты вообще его распечатал-то? Мы же в двадцать первом веке живем… Что за повадки, как у динозавра?

Я вижу, что Артем сдерживается, чтобы не заржать!

— Извини, — говорю тихо.

Он чуть качает головой.

— Привычка… Все важное… в бумаге. Надежнее. А то письмо… — он говорит с трудом, короткими фразами. — Твоего отца касалось. Я тогда уже… чувствовал.

— Что чувствовал? — шепчу я.

Артем смотрит на меня. Прямо, в глаза, несмотря на слабость.

— Что ты поселишься… у меня. Вот здесь.

Он высвобождает руку из моей и очень осторожно, едва касаясь, прикладывает ладонь к своей груди. Туда, где бьется сердце.

У меня снова перехватывает дыхание.

— Артем…

Я смотрю на него и опять чувствую, как глаза щиплет с новой силой. Нет, я не буду плакать. Не сейчас. Я наклоняюсь и осторожно, очень осторожно касаюсь губами его лба. Потом щеки. Потом уголка губ.

— Мой, — шепчу. — Только мой.

Он закрывает глаза. Дышит ровно, спокойно. Я сижу рядом, снова держу его руку и завороженно смотрю, как на мониторе бежит зеленая линия.

За окном темнеет. В палате тихо, только где-то попискивает аппаратура.

— Ань, — снова открывает глаза Артем.

— М?

— Кофе хочу. Сваришь? — слова выходят нечленораздельные почти, он замолкает, переводит дыхание. — Самый крепкий.

Я улыбаюсь, сквозь слезы, которые все-таки текут.

— Пока нельзя.

Я отрицательно качаю головой.

— Ладно, — вздыхает он. — Придется ждать. А когда можно будет, яду добавишь? — к моему изумлению, в его глазах пляшут лукавые искорки.

— Немного. Чтобы не расслаблялся, — отвечаю я предельно честно.

Он сжимает мои пальцы. Слабо, но ощутимо.

— Договорились.

Я сижу рядом ещё долго, пока Артем не засыпает. Удивительно, что он вообще может говорить, да? Все-таки Демид не прав, не понимает он ничего в везении. Повезло ведь! Я откидываюсь на спинку стула, смотрю на Артема, на мониторы, на снег за окном.

В коридоре тихо переговариваются Дима и Демид. А здесь, рядом со мной, спит человек, который за две недели стал для меня всем.

Думаю о том, что завтра нужно будет ещё раз зайти проведать папу, а потом беру телефон, на всякий случай пишу Сергею:

«Все хорошо. Уже говорил со мной». Ответ приходит почти мгновенно: «Я знаю. Отдыхай. Мы рядом».

Убираю телефон в карман, поправляю одеяло на Артеме, касаюсь губами его волос.

— Сладких снов, Робуста, — шепчу. — Я рядом. Всегда.

За окном медленно кружится снег. Наступает питерское утро, а потом снова сменяется ещё одной ночью. В палате тепло, тихо, спокойно.

Наутро приходит Сергей. Я выхожу в к нему в коридор с кружкой, и мы идем к кулеру с водой. Жадно пью, чувствуя, как жидкость растекается по пересохшему горлу.

— Ну как он?

— В порядке, — улыбаюсь я. — Наш Робуста. Его так просто не возьмешь. Он из тех, кто даже после ядерного взрыва выживет и будет жаловаться, что тараканы недожаренные.

— Аня, — Сергей понижает голос. — Кофейня сгорела. Сегодня ночью.