Глава 24

В Санкт-Петербурге утро всегда наступает так, будто это оно тебе не радо. Но вот уже месяц я работаю над тем, чтобы изменить эту ситуацию.

Прошел месяц с того дня, как кофейня «Зернышко» сгорела дотла. Полиция и пожарные официально списали все на «короткое замыкание в старой проводке», но мы с Артемом знали правду. Папе эту страшную новость сообщил именно Артем, хоть и не сразу: я просто не смогла разбить отцу сердце. Зато Морозов пообещал ему, что как только тот встанет на ноги, мы непременно придумаем что-то насчет новой кофейни. Так и сказал!

Уже неделю я продолжаю жить у Артема в пентхаусе, после того, как его, через три недели пребывания выписали из клиники. Сначала это было вопросом безопасности, потом (мы оба поняли это) — необходимостью, а теперь это стало чем-то, о чем не нужно договариваться. Мы просто съехались. Наши отношения из фиктивного контракта выросли в нечто пугающе настоящее.

Я просыпаюсь оттого, что меня гладят. Медленно, лениво, кончиками пальцев — по плечу, по ключице, вниз по руке к запястью. И снова вверх. Как будто изучают заново.

Не открывая глаз, я улыбаюсь и потягиваюсь всем телом, прогибаясь в спине. Сонная истома разливается по венам теплым молоком. Рядом жарко: Артем излучает столько тепла, словно у него в груди ядерный реактор.

— Доброе утро, — шепчу я, все еще не разлепляя ресниц, Артем периодически шипит.

— Угу, — хрипло отзывается он. Палец продолжает путешествовать по моей коже, теперь серия кругов на животе, заставляя мышцы непроизвольно сокращаться. — Спи.

— Не могу, когда меня трогают.

Я открываю глаза и опускаю взгляд. Артем сидит рядом на коленях, совершенно голый, и сосредоточенно выкладывает на моем теле какую-то конфигурацию из лепестков роз. Красных, бархатистых, пахнущих так сладко, что кружится голова.

— Ты чего творишь? — спрашиваю я хрипло со сна.

Он поднимает голову. В сером утреннем свете его глаза кажутся почти черными, с хищным бирюзовым отливом. За месяц он сильно похудел — ранение и восстановление сделали своё дело, мышцы немного потеряли прежний рельеф, и ребра проступали под кожей. Но взгляд остался прежним. Голодным.

— Считаю, — отвечает он серьезно.

— Что считаешь?

— Сколько раз я мог тебя потерять. И сколько раз ты возвращалась.

Я приподнимаюсь на локтях, лепестки сыплются вниз, застревают в складках простыни. Артем хмурится и водружает один обратно мне на ключицу.

— Не шевелись. У меня там сложная композиция.

— Тем, ты бредишь? Тебе вызвать врача?

— Я суеверный, — говорит он таким тоном, будто это все объясняет. — Помнишь, перед боем мы просто легли спать и все? Думал, энергию потеряю, концентрацию.

Я моргнула.

— Помню… Я подумала, что руку нагружать не хочешь, вот и не будет ничего. И не стала даже намекать. Твое здоровье важнее.

— Это был просто идиотизм. Денис в меня выстрелил, и я потом оказался в больнице и думал: вот дурак. Терял время на приметы, а мог бы быть с тобой. Каждую минуту. Каждую секунду.

Он берет еще один лепесток и определяет мне его на бедро. Щекотно.

— И теперь я считаю. Наши самые счастливые моменты. Ты смотришь на меня и не боишься. Ты спишь и улыбаешься во сне. Ты варишь кофе и напеваешь. Ещё один раз повезло. Ещё одна минута, которую я прожил с тобой.

— Тем… — у меня перехватывает горло. — Ты знаешь, насчет везения, твоя служба безопасности не согласилась бы с тобой. Но все-таки, сколько уже насчитал?

— Двести тридцать четыре тысячи. Мало, конечно. Надо больше.

— Ты считаешь минуты? — не верю своим ушам я.

— Секунды, — поправляет он. — Минуты — это для любителей.

Он наклоняется и целует меня туда, где только что лежал лепесток — в ложбинку между ключицами. Медленно, со вкусом, словно пробует дорогой шоколад.

— Артем…

— Тсс. Я еще не все выложил.

— Лепестки?

— Нет. Мысли.

Он садится ровно, окидывает меня взглядом — долгим, жадным, изучающим. Я чувствую себя под этим взглядом как под рентгеном — и одновременно под самым теплым одеялом на свете.

Я неотрывно смотрю в ответ. Раны на его груди и плече затянулись, превратились в розово-красные росчерки, которые чуть возвышались над остальной кожей. В груди стало тесно и горячо одновременно. Я протянула руку, коснулась его небритой щеки.

— Ты правда идиот, — мягко говорю я. — Потому что все эти приметы ерунда.

— Откуда такая уверенность?

— Потому что ты — «Робуста». Ну где «Робуста», а где приметы? Это же две абсолютно непересекающихся области! — восклицаю я, сбрасывая с себя случайно еще пару лепестков.

Он перехватывает мою руку и горячо прижимается губами к ладони. От этого долгого поцелуя по позвоночнику бегут искры.

— А теперь, — выдыхает он мне в кожу, — я жалею. О каждой потерянной минуте. О каждом дне, когда мог, но не решался. О том, что этот дурацкий контракт вообще придумал, вместо того, чтобы сразу…

— Чтобы сразу — что? — шепчу я.

Артем подается вперед, нависая надо мной. Его тело — ослабленное после больницы, но все еще мощное, накрывает мое, вжимая меня в постель. Я чувствую каждую его мышцу, каждый шрам, каждую неровность его кожи.

— Чтобы сразу сделать тебя своей, — хрипло говорит он. — По-настоящему. Без бумажек и условий.

Он проводит рукой по моей ноге — от щиколотки до бедра, медленно, едва касаясь. Мурашки бегут табуном, разбегаясь по коже врассыпную.

— Прекрати меня так прижимать, — шепчу я. — У меня режим тишины. Я рефлексирую.

— Ты рефлексируешь уже месяц, — его голос вибрирует у моего уха, вызывая новую стайку мурашек, которые плевать хотели на мои экзистенциальные кризисы. — Про то, что ты — дочь Виктора. Аня, послушай. Кровь — это не приговор. Это просто жидкость, которую я готов пролить за тебя в любую секунду. Ты — не он. Ты — это ты.

Я тянусь и осторожно касаюсь кончиками пальцев розового шрама на плече. Артем чуть заметно морщится, но не отстраняется.

— Болит? — спрашиваю я тихо.

— Уже нет. Просто щекотно.

Я убираю руку, но он опять перехватывает ее, и на этот раз прижимает уже к своей груди. Сердце бьется ровно, сильно, в гипнотическом ритме. Я начинаю чуть ли не мурлыкать от удовольствия, зажмурившись.

— Опять врешь, Рома-ашка… — растягивает мое имя Артем. — Ты мурлычешь, как довольная кошка, а это значит, что твоему режиму тишины сейчас придет конец, — обещает он. — Я считаю секунды, Ромашка. Каждую, когда ты рядом. У меня их уже… много. Но все равно мало. Я хочу бесконечность.

Артем смотрит на меня совершенно ошалевшим взглядом. Металлические шины во рту делают его речь немного невнятной, но глаза смеются.

— Ну что, Ромашка, целоваться пока не умею, но скучать по тебе — вполне.

Руки Артема не спешили. Они путешествовали по моему телу — по плечам, по ключицам, по ребрам. Артем изучал меня. Запоминал. Лепестки, которые он так старательно выкладывал, посыпались во все стороны, прилипая к нашим телам. Я чувствую их везде, — на плечах, на животе, на бедрах, — и от этого контраста нежной бархатистости и его жестких, мозолистых рук кружится голова.

— Тем… — выдыхаю я, когда его ладонь накрывает мою грудь.

— Тихо, — шепчет он мне в губы. — Я целый месяц ждал. Дай мне насладиться. Ты похожа на десерт.

Месяц. Целый месяц мы жили вместе, но по-настоящему близки не были: сначала реанимация, потом восстановление, бесконечные процедуры, врачи, запреты. Я боялась причинить ему боль, а он просто ждал, когда сможет это сделать как следует.

— На какой?

— На тот, который я хочу съесть. Целиком.

— Ешь, — на выдохе разрешаю я, и откидываю голову на подушку, позволяя ему все.

Его губы начинают путешествовать по моему телу, собирая лепестки и оставляя влажные дорожки там, где они только что лежали. Шея, ключицы, плечи, — он целует каждую родинку, каждый сантиметр кожи, и я таю под ним, как мороженое под солнцем.

Его рука скользит ниже, и я выгибаюсь дугой, впиваясь пальцами в его плечи. Я касаюсь его шеи языком и чувствую солоноватый вкус пота.

Артем шипит сквозь зубы.

— Аня…

— Я тоже считаю, — шепчу я ему в кожу. — Каждый твой шрам. Каждый раз, когда ты мог умереть, но не умер. И я ставлю галочку.

— Сколько насчитала?

— Благо, меньше, чем ты. И надеюсь, их количество больше не изменится.

Он переворачивается на спину, увлекая меня за собой, и я оказываюсь сверху. Лепестки, прилипшие к его груди, теперь обитают на моей.

— Тогда пересчитай заново. Чтобы быть точно уверенной, — он смотрит на меня снизу вверх, и в этом его взгляде бесконечное доверие.

Я веду пальцами по его телу, как по карте. Вот шрам над бровью — первый наш вечер в филармонии (все его лицо было тогда сплошь разукрашенным), первая встреча. Вот еле заметная ссадина на скуле — Апрашка, Бульдог, погоня. Вот розовая полоса на плече — привет моему биологическому отцу. А тут, я спускаюсь ниже, к ребрам, совсем свежий рубец. Кожа вокруг чуть припухшая, а сам шрам — плотный на ощупь, я очень осторожно касаюсь его пальцами — это Денис, пуля, реанимация, месяц ада. Есть и другие, но они для меня менее значимы — их истории я пока не знаю.

Почти каждую отметину я целую. Медленно, старательно, вкладывая в поцелуй все, что чувствую. Благодарность. Страх. Нежность. Любовь. Боюсь касаться губами только новой.

Артем лежит неподвижно, только мышцы под кожей подрагивают и грудь вздымается все чаще.

— Ань, — выдыхает он, когда я добираюсь до низа живота. — Если ты продолжишь, я…

— Ты что? — я поднимаю голову и смотрю на него невинными глазами.

— Я не выдержу.

— А надо выдерживать?

В следующую секунду он опрокидывает меня на спину и упирается руками по обе стороны от моей головы. Лепестки, наконец, окончательно сдаются и осыпаются последним конфетти, устилая простыню алым ковром.

— Я хочу запомнить это, — говорит он хрипло. — Каждую секунду.

— Так запоминай.

Я обхватываю его ногами, и он позволяет мне притянуть себя ближе, а потом выдыхает, длинно, шумно, уткнувшись лбом в мою ключицу.

Я чувствую каждый миллиметр, каждое движение, каждую вибрацию его тела. Мир сужается до размеров этой кровати, до его глаз надо мной, до его дыхания, смешанного с моим.

— Тем…

— Я здесь.

— Я чувствую…

— Что?

— Все.

Это правда. Я чувствую все. Как напряжены его мышцы под моими пальцами. Как бьется его сердце где-то там, внутри меня, в одном ритме с моим. Как пахнут лепестки, лежащие вокруг. Как светлеет небо за окном, превращаясь из серого в розовое.

Мы двигаемся в этом ритме — медленном, тягучем, почти нереальном. Никакой спешки. Только безграничное доверие. Только мы двое в целом мире, и мир этот сейчас умещается в полтора метра кровати.

Артем целует мои веки, скулы, уголки губ. Шепчет что-то бессвязное, и я отвечаю тем же, не разбирая слов, только чувствуя вибрацию его голоса на своей коже.

— Аня, — выдыхает он, когда внутри начинает закипать знакомое тепло. — Смотри на меня. Не закрывай глаза.

Я смотрю. В его зрачках, расширенных так, что бирюза почти исчезла, я вижу себя. Маленькую, мои волосы разметались по подушке, с лепестками в волосах. И это чертовски красиво. И одновременно я вижу Артема — огромного. Целую вселенную, которую я впустила в себя.

— Я тебя вижу, — шепчу я.

— Я тебя тоже.

Мир взрывается. Не резко, не оглушительно, а мягко, как рассвет, разливаясь теплом по каждой клетке. Артем замирает на мгновение, а потом падает рядом, прижимая меня к себе, накрывая своим телом и утыкаясь носом в мои волосы.

Мы лежим так долго. Молчим. Слушаем, как бьются наши сердца, постепенно выравнивающие ритм. Как за окном начинается новый день. Как где-то внизу, в городе, просыпается жизнь.

— Двести тридцать пять тысяч, — говорит вдруг Артем мне в макушку.

— Что?

— Секунд. Теперь насчитал двести тридцать пять тысяч.

— И сколько это в днях?

— Почти три дня, кажется. Я не математик.

— Ты боксер, — улыбаюсь я.

— Я твой боксер, — поправляет он и случайно натыкается рукой на свою футболку, в которой я частенько сплю и которую я провокационно-предусмотрительно стянула с себя ещё в середине ночи.

— Мне безумно нравится, что ты в ней спишь, — признается Артем, а потом наклоняется и целует меня в живот.

Я дергаюсь — щекотно. Артем поднимает голову и смотрит с лукавым прищуром:

— Не дергайся.

— А если я не люблю, когда щекотно?

— Врешь, Сахарок! Ну сколько можно? Я уже догадался, что ты любишь все, что я с тобой делаю.

Силы возвращаются ко мне, и я собираюсь язвительно возразить, но он снова целует меня, и слова превращаются в тихий стон.

Дальше время теряет счет. Мы повторяем ещё раз, и я снова перестаю понимать, где заканчиваюсь я и начинается он. Я тону в этом океане, задыхаюсь, захлебываюсь, но совершенно не хочу всплывать. Я впиваюсь ногтями ему в спину, оставляя следы на коже.

— Аня, — шепчет он, когда я уже забываю собственное имя. — Я люблю тебя. Знаешь это?

— Знаю, — выдыхаю я. — Я тоже люблю тебя.

И мир вновь взрывается миллионами искр.

Через некоторое время я зову тихо:

— Тем?

— М?

— Вот ты правда думал, что проиграешь, если… ну, перед боем?

Он хмыкает, проводя рукой по моим волосам.

— Глупость, да?

— Не глупость на самом деле. Вовсе нет. Просто ты такой… человеческий. Со своими тараканами.

— С огромными тараканами, — поправляет он. — С целым террариумом.

Я улыбаюсь, утыкаяясь ему в подмышку.

— Ну, теперь у тебя есть я. Буду выводить твоих тараканов. Кофеином и сарказмом.

— Лучшее лекарство, — соглашается он.

Мы ещё немного времени лежим молча. Я лениво вожу пальцем по его груди. Артем млеет, как большой довольный кот.

— Ань, я больше никогда не буду ждать. Ни дня. Ни минуты. Поняла?

— Поняла.

— Каждую секунду я хочу быть с тобой. По-настоящему.

Я приподнимаюсь и смотрю ему в глаза.

— Ты меня пугаешь, Морозов. Такими темпами мы из постели вообще выходить не будем.

— Вариант, — он ухмыляется. — Закажем еду, завалимся и…

— И кто будет кофе варить?

— Ты. Но голой.

— Артем!

— Что? Я честно.

Я закатываю глаза, но внутри разливается тепло. Этот невыносимый, властный, суеверный, прекрасный мужчина — мой. Целиком и полностью.

За окном медленно кружит снег, хотя весна пришла две недели назад. Мы валяемся в постели еще час. Потом Артем вспоминает, что он голодный, и мы вместе идем варить кофе.

— Морозов, ты давишь на холдер так, будто пытаешься выдавить признание из серийного убийцы, — я подхожу ближе, забирая у него темпер. — Кофе — это химия и нежность. А у тебя получается гудрон с пенкой.

— Я стараюсь быть романтичным, — он перехватывает меня за талию, притягивая к себе. — Завтрак на подносе, чтобы отнести в постель, все дела. И чтобы можно было начать осуществлять предложенный тобой план «не вылезать оттуда». В пинтересте это выглядело проще.

— В пинтересте не пишут, что после твоего «завтрака» нужно вызывать бригаду по промыванию желудка, — я язвлю, но мои руки сами собой обвивают его шею.

— Ладно, — он отстраняется и снова берет питчер. — Давай еще раз. Сколько там грамм на порцию?

— Восемнадцать, Морозов. Как и лет, когда я должна была понять, что влюбляться в боксеров — плохая идея.

Мы смеемся. Кофе наконец-то получается сносным. Мы сидим на кухонном острове, болтая ногами, как подростки. Почти идиллия. Почти нормальная жизнь. Если не считать охраны за дверью и осознания того, что мой биологический отец — психопат.

На кухню заходит Демид, который делает вид, что вообще-ничегошеньки-не-слышал ни сейчас, ни ранее, но красные уши выдают его с головой.

— Доброе утро, Анна Павловна, Артем Викторович, — говорит он, глядя в стену.

— Доброе, Демид. Кофе будешь?

— Я… я на посту, просто проверить приходил, — выпаливает он и ретируется быстрее, чем я успеваю моргнуть.

Я усмехаюсь и делаю нам с Артемом по второй порции кофе. Двойной эспрессо для него. С молоком и легкой пенкой для себя.

Артем берет чашку, вдыхает аромат и зажмуривается от удовольствия.

— Ты волшебница.

— Знаю.

— И скромная.

— Это я тоже знаю.

Он делает глоток, потом ещё один. Я устраиваюсь рядом, поджав ноги, и пью свой капучино, глядя, как снег за окном кружится в медленном вальсе.

— Ань, — говорит Артем, не глядя на меня. — Спасибо.

— За что?

— За то, что ты есть. За то, что не сбежала. За то, что веришь.

Я поворачиваюсь к нему и беру его за руку.

— За то, что выжил, — отвечаю я. — Вот за что спасибо.

Он улыбается — светло, открыто, совсем не «по-робустински».

А потом ест свой утренний «перетертый» суп — челюсть еще не позволяет жевать ничего твердого. Он морщится, но молчит, только иногда трет скулу там, где под кожей прощупывается небольшой бугорок костной мозоли.

В этот момент в дверь звонят.

Я вздрагиваю. Артем мгновенно подбирается, мышцы напрягаются, а в глазах вспыхивает опасный огонек.

— Демид! — кричит он. — Я же просил, Демид, никаких визитов без предварительного согласования!

— Вижу, шеф. Там это… к вам пришли. Говорит, что договаривалась, но я об этих договоренностях не в курсе. Илона.

Я замираю, чувствуя, как тепло утра утекает сквозь пальцы.

Артем выругивается сквозь зубы.

— Какого черта?

— Пустим? — уточняет Демид.

Артем смотрит на меня. Я киваю — выбора все равно нет.

— Пусти, — говорит он. — Но обыщи. И чтобы без фокусов.

Я ставлю кружку на столик и готовлюсь к новому витку этого бесконечного аттракциона.

— Не бойся, — Артем сжимает мою руку. — Я рядом.

— Я не боюсь, — отвечаю я. — Я просто хочу, чтобы это поскорее закончилось.

Он целует меня в висок.

— Скоро, Сахарок. Обещаю.

Я вздыхаю, собираясь с силами.

Впереди разговор с Илоной, а значит, возможно, очередной шаг в игре, которую вел Виктор. И от этого шага зависело слишком многое.

Лицо Артема каменеет, появляется маска «Робусты». Артем делает жест рукой: «Уйди в комнату». Я подчиняюсь, но останавливаюсь у самого входа в нее.

Через пять минут в гостиную вплывает Илона.

Выглядит она… иначе. По-крайней мере, не той ледяной королевишной с обложки «Vogue», какой я запомнила ее по благотворительному вечеру. Под глазами залегли синяки, волосы убраны в небрежный пучок.

— Артем, — начинает она. — Нам нужно поговорить.

— Говори.

— Наедине.

— Сейчас тут кроме нас и так никого нет, — парирует Артем. — Но в любом случае, это исключено. Аня — моя девушка. У нас нет секретов.

В глазах Илоны мелькает что-то… Ненависть? Уважение? Я не могу понять.

— Хорошо. Тогда, если вдруг она слушает. Может хоть она тебе вправит мозги.

— Ты за этим пришла? Мозги мне вправлять?

— Я пришла предупредить, — Илона достает из кармана пальто флешку. — Меня послал Виктор. Он знает, что мы… были знакомы. Что я могу попасть к тебе.

— И ты пошла? — в голосе Артема звенит металл. — Работаешь на него?

— Я делаю то, что должна, чтобы выжить, — огрызается Илона. — Не у всех есть армия охраны и любящий боксер за спиной. Артем… — голос Илоны начинает дрожать, глаза краснеют. — Пожалуйста. Мне ведь больше и так не к кому идти.

Я выхожу в гостиную, скрестив руки на груди.

— О, кажется в нашем театре новый акт. Илона, вы ошиблись адресом. Бюро добрых услуг «Робуста и Ромашка» закрыто на переучет.

Илона смотрит на меня. В ее взгляде нет прежней спеси. Только чистый, концентрированный ужас.

— Виктор… он забрал моего брата. Он сказал, что навредит ему, если я не приведу вас в Москву на его условиях. Артем, я знаю, я была не права. Я знаю, что предала тебя тогда. Но он — все, что у меня есть.

Она протягивает дрожащую руку, в которой зажата маленькая флешка.

— Здесь координаты. И приглашение.

Артем берет флешку. Его челюсть сжимается.

— Уходи, Илона. Ему мало того, что он сжег кофейню и чуть не погубил нас всех? — Артем цедит это сквозь зубы.

— Артем…

— Ты идиотка, если думаешь, что он тебя не тронет. Ты — пешка. А это, как известно, временный помощник.

— Я знаю, — голос Илоны дрожит. — Но у меня нет выбора, Артем. Совсем. У меня мать… тяжело больна, и лечение очень дорогое. Виктор оплачивает его. Если я не сделаю, что он велит, пострадаю не только я и мой брат…

— УХОДИ! — кричит Артем.

Я сижу на широком подоконнике пентхауса, смотрю на серую ленту Малой Невы и в который раз прокручиваю в голове начало всех этих событий. Меня до сих пор мучает вопрос: кем был тот «друг мамы», который вручил мне билет? Откуда он знал пароль нашего семейного доверия? Был ли он частью «Зеркал»? Или он был тем, кто искренне пытался помочь Елене Ромашкиной спасти дочь?

«Вся правда находится в стенах этого дома», — сказал он.

Если бы я не нашла ключи от двенадцатой гримерной… Если бы я просто пришла на представление как зритель, по билету? Пришла бы я в зал, заняла бы свое место в седьмом ряду, а там бы меня уже ждали люди Виктора? Меня бы вывели под локоток прямо во время антракта, и никто бы не заметил исчезновения очередной блондинки в городе теней. Может быть, то, что я нашла ключ — стало шансом? Вдруг именно он стал развилкой, оказавшись на которой, я случайно выбрала жизнь? Или… я теперь так никогда и не узнаю того, что могла бы, если бы пришла на представление?

— Снова копаешься в прошлом? — низкий голос Артема вырывает меня из раздумий.

Он подходит сзади, накрывает мои ладони своими. Его кожа горячая. После того, как Артем «все-таки лег» на ринге, он стал спокойнее. Словно пояс чемпиона был не наградой, а кандалами, которые наконец-то разбились.

— Просто думаю, сколько людей играли в этой постановке, не зная сценария, — отвечаю я, прислонившись затылком к его груди.

— Главное, что режиссер просчитался в финале, — Артем целует меня в макушку. — В любом случае, надеюсь, что в следующем году мы с тобой отметим День Всех Влюбленных не так бездарно, как в этом.

Мы удобно устраиваемся на диване и вставляем флешку в заранее подготовленный для этого ноут. Первое, что бросается в глаза — видео. Перед тем, как его открыть, мы с Артемом играем в гляделки. Он молчаливо спрашивает меня: «Уверена? Точно?». Но я лишь качаю головой: «Я должна это видеть».

На экране мелькают кадры. Солнечный берег, пальмы, терраса какой-то роскошной виллы. В кресле-качалке сидит девушка. Она — моя точная копия. Те же светлые волосы, те же темные брови, те же кукольные голубые глаза. Взгляд, правда, не такой колючий, как у меня обычно. Она читает что-то на планшете, делая заметки стилусом по ходу чтения. Виктория. Моя сестра-близняшка. Мое «отражение», оставленное в руках монстра.

Видео сменяется лицом Виктора. Он сидит в кабинете, освещение так себе, сумрачное, но, тем не менее, на его лице угадывается улыбка.

— Здравствуй, Анна. Привет, Артем, — его голос кажется мне рокотом приближающейся бури. — Виктория скучала по родине. Я привез ее из Штатов. Ей не терпится познакомиться с сестрой, которую она считала погибшей в детстве. Плюс к этому, я решил, что немного правды никому не помешает, и просветил ее про «Зеркала». К слову, она не восприняла все в штыки, как ты, Аня. Ты ведь не хочешь все время жить в страхе? Не хочешь гадать, думая, когда я наконец сделаю следующий ход?

Виктор делает паузу, словно давая своим словам возможность впитаться в меня.

— Приезжай в загородную резиденцию Морозовых под Москвой, Новорижское шоссе, 45-ый километр. Геоточка в отдельном файле. Вам с Артемом не помешает сменить обстановку. Нам нужно закрыть эту главу. Втроем. Или вчетвером, если твой гладиатор решит составить компанию. Можешь взять с собой хоть всю охрану Артема, мне все равно. На моей территории это не будет иметь значения. Жду вас к понедельнику. Если не приедете… что ж, Виктория очень талантливый биоинженер. Будет жаль, если ее таланты будут направлены на поиск антидота для собственной сестры.

Поговорим как цивилизованные люди. Виктория ждёт. Ты же не бросишь сестру, правда?'.

Я смотрю на погасший экран ноута. В голове не укладывается. Виктория. Моя сестра. Она существует. Она здесь. И Виктор использует ее, как приманку.

— Сука, — выдыхает Артем. — Он… Он… Он блефует, Ань! — Артем сжимает кулак так, что белеют костяшки.

— Он привез Викторию, — шепчу я. — Хочет устроить встречу, по сути, как я и просила…

— Не как ты просила, Аня! Он использует ее, как приманку! Он знает, что ты не сможешь спокойно жить, зная, что она у него.

У меня начала кружиться голова.

— Аня, — Артем берет мое лицо в ладони. — Смотри на меня. Дыши. Это ловушка, Аня. Загородная резиденция Морозовых — уж, поверь мне, — это крепость. Там он — царь и бог. Если мы войдем туда, выйти может не получиться.

Я смотрю на Артема.

— Нам нужно ехать.

— Нет.

— Артем, послушай… — я беру его за руку. — Мы месяц жили в ожидании удара. Мы вздрагивали от каждого шороха. Мы не можем так вечно. Виктор не остановится, пока не получит меня. Он будет шантажировать меня Викторией.

Месяц. Мы прожили вместе уже даже больше месяца. И все это не по контракту, а по-настоящему. И это было, в какой-то мере, даже странно, и прекрасно одновременно — просыпаться в одной постели, завтракать вместе, смотреть по вечерам дурацкие фильмы, спорить о том, кто пойдет в душ первым. Я варила ему кофе — теперь уже без яда, только с той долей горечи, которую он любил. Он учил меня защищаться — для моей же безопасности. Мои кулаки уже не так сильно болели после тренировок, и пару раз на пробежке я даже замечала, что бегу в его темпе, не отставая. Даже сейчас, после ранения, Артем был многократно сильнее и выносливее меня.

Но тень Виктора висела над нами постоянно. Мы мало говорили о нем вслух, но он жил в каждом настороженном взгляде Демида, в каждой новой закупке оборудования для службы безопасности, в том, что Артем больше не выходил на улицу без охраны.

Артем долго смотрит мне в глаза. Я вижу, как в нем идет борьба между его инстинктом защитника и пониманием того, что я права. Мы были как два бойца в клинче: нельзя отпустить, но и продолжать так невозможно.

Артем тяжело вздыхает, а затем коротко кивает Диме, который как раз кстати показывается в дверях.

— Дима, готовь людей. Мы едем в Москву.

— Поездом? — уточняет Дима.

— Бери билеты на Сапсан. Чем быстрее мы там окажемся, тем меньше времени у Виктора будет на подготовку дополнительных сюрпризов.

Я улыбаюсь, хотя внутри все сжимается от нехорошего предчувствия.

Через час мы выходим из пентхауса. Демид и Дима ждут нас внизу, Сергей — уже на вокзале. Мы сели в машину и поехали на Московский вокзал. Остальные люди Артема будут ждать нас уже под Москвой.

Город проносится за окном: Невский, каналы, мосты. Санкт-Петербург в марте уже не такой серый, но все еще холодный и прекрасный. Я смотрю на него и думаю: вернусь ли я сюда? Увижу ли снова эти улицы, эту набережную, это небо?

— Вернемся, — говорит Артем, словно прочитав мои мысли. — Обязательно вернемся. И откроем новую кофейню. Ещё лучше прежней.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Я вытаскиваю телефон и набираю папин номер. Он отвечает почти сразу.

— Анюта! — голос отца звучит взволнованно, но уже не так болезненно, как в больнице. — Ты как? Я тут с ума схожу, Морозов меня взаперти держит, как в клетке!

— Пап, это для твоей же безопасности. Посиди ещё немного. Скоро все закончится.

— Знаю я это «скоро», — ворчит он. — Ладно, береги себя. И этого… боксера своего береги. Он, оказывается, нормальный мужик.

Сразу после выписки из клиники мы с Демидом отвезли отца в квартиру на Петроградке. Пару раз я приезжала проведать его и убедилась лично, что папе не на что жаловаться. Люди Артема даже развлекали его, как могли.

На вокзале было очень людно. Пассажиры с чемоданами, провожающие, носильщики. Мы проходим в VIP-зал, минуя толпу. Сергей уже ждёт нас с билетами.

— Сапсан, вагон номер двенадцать, купе-сьют, — рапортует он. — Весь вагон наш. Охрана в соседних купе. До Москвы четыре часа.

— Отлично, — кивает Артем.

Мы садимся в поезд. Вагон действительно роскошный — мягкие кресла, столики, кондиционер. Я устраиваюсь у окна, Артем садится напротив. Дима, Демид и Сергей занимают соседние купе.

Поезд трогается, город плывет назад, уступая место пригородам, лесам, заснеженным полям.

— Четыре часа, — выдыхаю я. — Четыре часа, и мы в Москве.

— А там еще час до резиденции, — добавляет Артем. — Успеем выспаться.

— Я не усну.

— Тогда просто смотри в окно. И думай о хорошем.

Я смотрю в окно, но мысли витают где-то далеко. Я не могу прекратить думать о сестре. О Викторе. О том, что ждёт нас впереди.

— Тем, — тихо зову я.

— М?

— Ты будешь очень зол, если после всего я приму его условия?

Артем молчит.

— Он никогда нас не отпустит. Я не вижу другого пути, при котором все остаются в живых.

— Буду зол, но… еще я буду уважать твой выбор, — наконец отвечает Артем, смотря в окно.