Глава 25

За окном мелькают начавшие просыпаться после зимы поля, редкие деревни и лес, очень много леса. Я смотрю на это мелькание и чувствую, как внутри меня тоже все мелькает, смешивается в каком-то бешеном хороводе.

Артем сидит рядом, вытянув длинные ноги. Он дремлет, откинув голову на подголовник, но я знаю — он не спит. Слишком напряжена линия челюсти, слишком ровно он дышит.

Я смотрю на него. Откровенно пялюсь в очередной раз. На шрам над бровью, на то, как подрагивает его кадык.

— Если ты будешь так на меня пялиться, я подумаю, что у меня сопля на носу, — не отрывая глаз, хрипло произносит он.

— У тебя там комплекс неполноценности, — парирую я. — Не могу оторваться.

Артем открывает глаза и усмехается одними уголками губ.

— Комплекс неполноценности? Серьезно, Ромашка? У меня?

— Ну да. Ты так старательно пытаешься быть крутым, что это уже перебор.

Он вдруг подается вперед, перехватывает мою руку и прижимает к своей груди. Сердце бьется ровно, сильно, как метроном. После реанимации этот жест стал нашим маленьким ритуалом.

— Чувствуешь? — спрашивает он тихо. — Оно стучит только для тебя. Остальное — просто картинка.

Я замираю. В такие моменты он становится совершенно невыносимым. Не потому, что бесит, а потому, что пробивает все мои защиты.

— Ты нечестно играешь, Морозов.

— Я всегда играю честно, — он отпускает мою руку и откидывается обратно. — Просто ты привыкла, что все вокруг врут. А я не умею.

— О, правда? — я выгибаю бровь. — А Кирилл, Денис? Ты мне про них рассказал?

Артем кривится, будто от зубной боли.

— Аня, это другое.Ты мне теперь это вечно припоминать будешь, да? Насчет Кирилла — да я сам не знал, что он в России. Думал, он в Штатах. Прямо как… Вика. Мы с ним не общались пять лет! Он выбрал другую сторону. А насчет Дениса — я был больше, чем уверен, что поговорка «в одну реку невозможно войти дважды» работает.

— А какая сторона у тебя? Ты понимаешь, что, если я соглашусь на то, что там Виктор может мне предложить, я тоже, по сути, выберу другую сторону?

Он смотрит мне прямо в глаза.

— Я буду злиться, Аня. Но я понимаю это. Моя сторона та, где ты.

Я отворачиваюсь к окну, потому что иначе он увидит, как у меня дергаются губы. Потому что от таких слов хочется то ли плакать, то ли смеяться, то ли прыгнуть на него прямо здесь, в купе. В итоге я просто фыркаю в стекло.

— Где ты набрался этих фраз? В дешевых сериалах? Но, должна признать, звучит дико романтично, — как всегда пытаюсь чуть-чуть скрыть свои истинные чувства за ширмой слов.

— В очень дорогих, — совершенно серьезно отвечает он. — Я же богатый. У меня все дорогое. Даже подкаты.

Я смеюсь. Смех вырывается наружу сам собой, легкий, почти истерический.

Артем смотрит на меня и улыбается.

— Соскучился по твоему смеху, — говорит он просто.

— Мы не расставались.

— Я знаю, но ты месяц не смеялась вот так.

Я замолкаю. Он прав. А что произошло сейчас? Кажется, я отпустила ситуацию и позволила себе выдохнуть. Смирилась с тем, что не смогу последовать совету мамы. С тем, что она умерла зря, пытаясь спасти меня из этой системы. Она заплатила своей жизнью за годы, которые мы смогли бы провести вместе.

— Спасибо, — шепчу я.

— За что?

— За то, что ты есть.

Он не отвечает. Только касается моей щеки кончиками пальцев. Легко, почти невесомо.

— Ох, Сахарок, — тихо говорит он. — Отдыхай, пока можешь.

Я киваю, откидываюсь на спинку кресла и закрываю глаза. Поезд много стучит колесами, укачивая, убаюкивая. И я проваливаюсь в сон — без сновидений, без страхов, просто в черную теплую пустоту.

Будильником служит голос проводницы, объявляющий прибытие в Москву. Я открываю глаза и вижу за окном перрон Ленинградского вокзала.

Артем уже на ногах, накидывает пальто.

— Проснулась? — он протягивает мне стаканчик с кофе. — Успел сбегать.

— Ты сбегал? С охраной?

— С охраной, — кивает он. — Демид держал периметр, пока я стоял в очереди. Двадцать минут.

Я беру кофе, делаю глоток.

— Неужели свежесваренный, а не разводной⁈ Это божественно! Спасибо.

— Пей, выходим через пять минут.

Мы выходим на перрон. Москва встречает нас на удивление солнечной погодой, и — не на удивление — толпой. Не такой разномастной, как в Питере. Здесь все иначе — быстрее, громче, навязчивее. Даже воздух другой: тяжелый, с выхлопами, с привкусом большого города. Если сравнивать, Санкт-Петербург пахнет для меня как одна большая булочка с ванилью, а Москва… Москва, скорее, как праздничная ярмарка с ее сладкими, солеными и острыми явствами одновременно.

Сергей уже ждёт нас у выхода с двумя черными внедорожниками.

— До резиденции час, если без пробок, — докладывает он. — Но с пробками все два с половиной.

— Значит, есть время подумать, — Артем открывает передо мной дверь.

Мы садимся. Машина ныряет в московский трафик, и я в очередной раз поражаюсь, как можно жить в этом бесконечном потоке.

— Страшно? — тихо спрашивает Артем, накрывая мою ладонь своей.

— Угу.

— Я рядом.

— Знаю.

Мы едем молча. За окном проплывают высотки Москвы-Сити, потом сменяются спальными районами, потом — загородными коттеджами, все ещё утопающими в снегу.

И наконец — Новорижское шоссе, сорок пятый километр. Поверить не могу, что сама добровольно иду к Виктору.

Резиденция Морозовых впечатляет даже на подъезде. Высокий забор из кованого металла, камеры на каждом столбе, будка охраны с автоматическими воротами. Мы останавливаемся.

— Документы, — подходит охранник.

Сергей опускает стекло, протягивает паспорта. Охранник сверяет с планшетом, кивает. Цирк, да и только! Будто бы они не сразу узнали Артема?

— Не часто здесь бывал? — шучу я.

— Проезжайте, вас ждут в главном доме.

— Они никогда не старались отличать нас троих друг от друга, — замечает Артем.

Ворота открываются, и мы въезжаем на территорию. Это не просто дом — это целое поместье. Главное здание в три этажа, отдельные коттеджи, заснеженный парк с прудом, вертолетная площадка.

— Ничего себе у папочки хоромы, — невольно вырывается у меня. — Возможно, даже хорошо, что я решила, что сценарий «дочь-мстительница» сегодня не в тренде.

Артем сжимает мою руку.

— Держись.

Мы паркуемся у парадного входа. Дверь открывается прежде, чем мы успеваем постучать. На пороге стоит Виктор.

Выглядит он… иначе, чем в нашу прошлую встречу. Тогда он был словно само воплощение холодной уверенности, а сейчас в нем чувствовалось что-то другое. Усталость? Нет, скорее спокойствие человека, который загнал всех в угол и теперь может себе позволить расслабиться.

— Аня, Артем, — он улыбается почти по-отечески. — Проходите. Я распорядился насчет ужина.

Внутри резиденция напоминает музей: антикварная мебель, картины в тяжелых рамах, хрустальные люстры. Но есть и современные нотки — огромные плазменные панели, системы климат-контроля, сенсорные панели на стенах.

Виктор ведет нас в столовую. Артем здесь явно чувствует себя вольготнее, чем я. Оно и понятно: он здесь бывал раньше. Накрытый стол ломится от еды, но я не чувствую голода. Только ком в горле.

— Присаживайтесь, — Виктор жестом указывает на стулья. — Разговор будет долгим.

Мы садимся. Артем кладет руку на спинку моего стула — собственнический жест, который сейчас я воспринимаю как поддержку.

— Значит, вы приехали, — Виктор наливает себе кофе из серебряного кофейника. — Я рад. Это упрощает дело.

— Давай без предисловий, — обрывает Артем. — Что тебе нужно?

Виктор поднимает бровь.

— Все такой же нетерпеливый. Что ж, хорошо. Я ценю прямоту.

Он отставляет чашку и смотрит на меня. Взгляд тяжелый, изучающий.

— Перед тобой, Аня, сидит первоисточник. У тебя наверняка множество вопросов по программе. Не хочешь задать их сейчас?

Виктор встает, подходит к стене, касается сенсорной панели. Часть стены пафосно отъезжает, открывая огромный плазменный экран.

На экране появляются графики, фотографии, схемы. Я узнаю некоторые лица — дети, подростки, взрослые.

— «Зеркала» — это не просто бизнес, — говорит Виктор, водя пальцем по экрану. — Это миссия. Мы находим талантливых детей в семьях, где им не могут дать должного развития. И мы даем им это развитие. Музыка, спорт, наука, искусство. Каждый получает то, к чему предрасположен.

— Забирая их у родителей, — вставляю я.

— Родители получают компенсацию. Иногда — очень щедрую. И возможность наблюдать за успехами ребенка издалека.

Виктор поворачивается к Артему. В глазах вспыхивает что-то, но тут же гаснет.

— Ты, Артем, — лучший пример. Твои биологические родители — простые люди из Бийска. Смогли бы они дать тебе то, что дал я? Тренировки, образование, связи? Ты стал чемпионом благодаря мне.

— Я стал чемпионом вопреки тебе, — цедит Артем.

Виктор усмехается.

— Как скажешь. Факт остается фактом: система работает.

Он делает паузу и снова смотрит на меня.

— Один такой, как Артем, ежегодно приносит в бюджет «Зеркал» три-четыре бутылки «Шамбора» по их настоящей стоимости. И в том числе эти деньги идут на обучение десятков детей по всей России. На зарплаты педагогам, на оборудование, на научные разработки. Бюджет «Зеркал» за год примерно равен бюджету Алтайского края. Не так уж это и много, кстати, если рассматривать эти суммы в контексте мировой экономики.

Он подходит ближе.

— Я не прошу тебя любить меня. Я не прошу прощать. Я прошу понять: то, что я делаю — это не зло. Это необходимость. Мир жесток, Аня. Талант без поддержки погибает. Я даю этому таланту шанс.

— Ценой свободы, — шепчу я.

— Свобода — иллюзия, — отрезает Виктор. — Мы все в клетках. Просто у кого-то клетка позолоченная, а у кого-то ржавая.

Он возвращается к столу, садится.

— Я предлагаю вам сделку.

Артем напрягается.

— Какую?

Виктор смотрит на меня.

— Аня, ты уже совершеннолетняя. Ты талантлива — ты не зря поступила в театральный, пусть и не смогла закончить обучение. Я в курсе почему это произошло. Я предлагаю тебе настоящее образование.СПбГИКиТ, актерское искусство. Лучшие педагоги, стажировки, связи. Ты станешь актрисой, которой могла бы стать, если бы обстоятельства сложились иначе.

Я замираю. Это предложение звучит настолько неожиданно и реалистично, что я теряю дар речи.

— А Артем, — продолжает Виктор, — продолжит карьеру. Будет брать пояса, если захочет. Или уйдет в тренеры, в промоутеры. У него достаточно связей и имени.

— И что взамен? — голос Артема звучит глухо.

— Взамен? — Виктор улыбается. — Вы будете жить своей жизнью. Развиваться, зарабатывать, радоваться. И да, вносить финансовую лепту в «Зеркала». Часть дохода — на развитие талантов.

Он делает паузу, давая словам улечься.

— Просто поддержка проекта, который дал вам так много. В конце концов, без «Зеркал» вас бы просто не существовало. Ни тебя, Артем, ни тебя, Аня.

Я смотрю на Артема. В его глазах — буря.

— А что насчет наших детей? — вдруг спрашивает он. — Если у нас родятся дети? Если будет двойня, тройня?

Виктор поднимает бровь, и на его лице появляется странное выражение — смесь удивления и… одобрения?

У меня же от вопроса Артема в груди что-то екает, сжимается. Он о детях думает, да мой же ты хороший.

— Хороший вопрос, Артем. Ты думаешь на перспективу.

Он встает, подходит к окну, смотрит на заснеженный парк.

— Близнецы рождаются через поколение. Думаю, вы можете об этом не волноваться.

Он оборачивается.

— А вот внуки… — он улыбается. — Вот внуки могут быть интересными. Но к тому времени, надеюсь, этот вопрос разрешится сам собой.

Я чувствую, как по спине бежит холодок. Он все просчитал. На десятилетия вперед.

— Так вы согласны? — Виктор смотрит на нас.

Артем поворачивается ко мне. В его взгляде вопрос: «Что скажешь?».

Я думаю. О папе, который ждёт в Питере. О кофейне, которую мы обещали восстановить. О нормальной жизни, о которой мы с Артемом мечтали. О сестре, которую я ещё пока не видела, но она где-то здесь, в этой резиденции. Я боялась, что Виктор начнет с тех же слов, которые месяц назад сказал мне Артем: «Аня, мы начали не правильно». Но за весь разговор он их, благо, не произнес. И, как минимум, это делало их с Артемом разными. Но я все равно приму его условия.

— Я согласна, — выдыхаю я. — Но условие то же.

Виктор поднимает бровь.

— Я хочу увидеть Викторию. Сейчас. И я хочу, чтобы у нас была возможность общаться. Без посредников. Она моя сестра.

Виктор смотрит на меня долгим взглядом, потом кивает.

— Это разумно. Пойдем.

Мы идем за ним по бесконечным коридорам. Поднимаемся на второй этаж, останавливаемся перед массивной дубовой дверью.

Виктор стучит.

— Вика, к тебе гости.

Дверь открывается.

И я вижу Ее.

Мы стоим друг напротив друга, как в зеркале. Те же светлые волосы, те же голубые глаза, тот же разрез губ. Только взгляд другой — мягче, спокойнее. Нет той вечной готовности к бою, как у меня.

— Аня? — голос у нее тихий, но все равно похожий на мой.

Мы смотрим друг на друга, и время останавливается. А потом она делает шаг и обнимает меня. Крепко, по-настоящему, как будто мы знали друг друга всю жизнь.

— Я думала, ты погибла, — шепчет она мне в волосы. — В семье, которая меня удочерила, говорили так. Говорили, что у меня была сестра… Но она умерла в автокатастрофе вместе с нашими родителями.

То есть, Виктор давно планировал расправиться с мамой именно таким способом, и даже скормил эту ложь Вике и ее приемным родителям? Что именно она знает о «Зеркалах»?

— Я совсем недавно узнала о том, что ты в Штатах, — отвечаю я, чувствуя, как по щекам текут слезы. — Что ты часть всего этого…

— Я часть, — она отстраняется, вытирает мои слезы большим пальцем. — Но теперь, когда я здесь и ты здесь, может быть, мы сможем изменить что-то к лучшему?

Я смотрю в ее глаза — такие же, как мои. И понимаю: она тоже жертва. Просто выбрала другой способ выжить.

Из-за ее спины появляется мужчина — высокий, темноволосый. А на руках у него — маленькая девочка двух лет, с такими же светлыми волосами и огромными голубыми глазами, как у нас с Викой.

— Это Саша, мой муж, — Вика улыбается. — А это Лиза, наша дочь.

Девочка смотрит на меня с детским любопытством, а потом вдруг протягивает ручки и лепечет:

— Тетя!

У меня подкашиваются колени. Я смотрю на это маленькое чудо, на свою сестру, на ее семью — и понимаю, что Виктор выиграл. Не потому, что перехитрил, а потому, что дал мне то, чего я даже не знала, что хочу.

Семью.

Настоящую, большую, сложную, но мою.

Я поворачиваюсь к Артему. Он стоит чуть поодаль, наблюдая за этой сценой. В его глазах — тепло и спокойствие.

— Ну что, Ромашка, — тихо говорит он. — Похоже, мы влипли по-настоящему.

Я улыбаюсь сквозь слезы.

— Похоже на то.

Виктор, стоящий в дверях, удовлетворенно кивает.

— Я рад, что вы нашли общий язык. А теперь, прошу меня извинить — у меня дела. Распоряжусь, чтобы вам подготовили комнаты… комнату? Погостите, познакомьтесь. У вас есть время. Артем поностальгирует немного по детству.

Вообще-то я не планировала тут оставаться, поэтому я растерянно смотрю на Артема.

Виктор уходит, а мы остаемся — я, моя сестра, ее семья и мой мужчина. И в этом моменте, несмотря на все происходящее, есть что-то правильное.

— Пойдемте, — Вика берет меня за руку. — Я уже разобралась, что тут к чему, так что покажу тебе дом. И расскажу… все. Что захочешь узнать.

— Я хочу знать все, — отвечаю я. — С самого начала.

Она кивает, и мы идем по коридору, — две сестры, разделенные двадцатью годами лжи, наконец-то вместе.

Артем остается с Сашей и маленькой Лизой. Я слышу, как он неловко пытается поддержать разговор, и это звучит так по-человечески, так обычно, что я снова улыбаюсь.

— Он — хороший, — тихо говорит Вика. — Я видела очень много пар и прекрасно знаю людей. Такое, то, что между вами — редкость.

— Я знаю, — отвечаю я. — Он — мой.

Она останавливается, поворачивается ко мне.

— Знаешь, я думаю, что в «Зеркалах» есть несколько страшных вещей, и одна из них — как раз то, что они работают.

Я качаю головой.

— То, что они действительно работают, — продолжает Вика. — Виктор — чудовище, но он прав: талант без поддержки гибнет. Я видела столько сломанных судеб… И столько спасенных.

— Вот… теперь, когда ты узнала все… Если честно, я до сих пор не в курсе что именно из всего ты узнала, но… Как ты с этим живешь? Давно он тебе рассказал?

— Примерно месяц назад.

Она пожимает плечами. Ясно. Значит, почти сразу после случившегося.

— Я биоинженер. Я разрабатываю лекарства. Спасаю жизни. А Виктор… он просто дает мне ресурсы. Много ресурсов. Я закрываю глаза на то, откуда они берутся. Но это позволяет мне делать то, что я делаю.

Я молчу. Что тут скажешь? Мы все выбираем свои компромиссы.

— А ты? — спрашивает Вика. — Сможешь с этим жить?

Я снова думаю. О папе, о кофейне, о будущем, которое только начинает вырисовываться.

— Не знаю, — честно отвечаю я. — Но я попробую. Ради нас. Ради него. Ради тебя.

Вика улыбается. Обычно я так улыбаюсь, когда хочу скрыть боль.

— Тогда добро пожаловать в семью, сестренка.

Поздно вечером мы сидим в большой гостиной. Я, Артем, Вика, Саша, и Лиза, которая уже спит на руках у отца — пьем чай и говорим. Обо всем. О детстве, о жизни, о будущем, которое нас ждет. Я намеренно избегаю разговоров о маме, не зная, что именно рассказал Вике мой биологический отец.

Артем молчит, слушает, иногда сжимает мою руку, поддерживая.

— Знаешь, — вдруг говорит Вика, — я завидую тебе.

— Чему?

— Ты выросла свободной. Да, в бедности, да, с проблемами. Но ты сама выбирала. А я не выбирала практически ничего, кроме, пожалуй, Саши.

— Теперь у тебя есть я, — говорю я. — И Артем. Так что за право выбирать мы ещё поборемся.

Вика улыбается, но в глазах — тень сомнения.

— Виктор никогда не отпустит по-настоящему. Ты же понимаешь?

— Понимаю. Но мы будем играть по его правилам ровно до тех пор, пока не придумаем, как их изменить.

Она смотрит на меня с уважением.

— Ты смелее, чем я.

— Я просто отчаяннее, — усмехаюсь я.

— Вы уже месяц вместе? — Вика переводит взгляд на Артема.

— Почти два, — поправляет Артем. — У нас с Аней настоящее боевое братство.

— Он имеет в виду, что мы вместе прошли огонь, воду и медные трубы, — перевожу я. — И даже одну перестрелку.

— И одно похищение, — добавляет Артем.

— И одно спасение, — парирую я.

Вика смотрит на нас с восхищением.

— Вы невероятные. Правда.

— Мы просто упрямые, — отвечает Артем. — Она не умеет сдаваться, а я не умею проигрывать.

— Идеальный союз, — улыбается Саша, который до этого молчал.

Я смотрю на него. Спокойный, уверенный. Интересно, как он оказался здесь?

— А вы? — спрашиваю я. — Как вы познакомились?

Вика и Саша переглядываются.

— Я был ее врачом, — говорит Саша. — Она попала ко мне с нервным срывом… Переработала. А я… влюбился.

— Он единственный, кто смотрел на меня, не как на подающего большие надежды биоинженера, — тихо добавляет Вика, — а как на человека.

Я сжимаю руку Артема. Мы оба знаем, что это значит, когда видят тебя настоящего.

— А как ты… так быстро закончила универ, и даже успела настолько продвинуться в профессии? — заинтересованно спрашиваю я.

Вика поднимает глаза. Улыбается устало, но тепло, потом делает глоток чая и откидывается на спинку дивана.

— Я переехала в Штаты с семьей в четырнадцать. Сначала была частная школа-пансион в Массачусетсе, академия Андовер — для одаренных детей. Там я за два года прошла программу старших классов. Потому что, когда ты живешь в кампусе и у тебя нет ничего, кроме учебы и лаборатории, ты либо сходишь с ума, либо становишься гением.

Она ставит чашку на стол и смотрит в окно.

— В шестнадцать я поступила в MIT. Экстерном, конечно. Туда берут гениев, а я была еще и «удобным» гением — не задавала лишних вопросов, старалась не причинять никому никаких неудобств, уделяла мало внимания семье и много — учебе. Программу бакалавриата я проглотила за два года вместо четырех. Потом магистратура — еще год. К девятнадцати у меня уже была степень по биоинженерии и приглашение в докторантуру Стэнфорда.

Я слушаю и не могу представить. В четырнадцать я красила губы маминой губной помадой и мечтала о театральном. А она в это время…

— А PhD я получала уже в Стэнфорде. Там сильнее направление биотехнологий, ближе к тому, чем я хотела заниматься. К тому же Кремниевая долина — это связи, стартапы, деньги. Сейчас я понимаю, что для «Зеркал» это был стратегический ход.

— Стэнфорд? — я поражена. — Это же один из лучших университетов мира.

— Один из лучших, — кивает Вика. — Я защитилась за два года. Обычно на PhD уходит пять-шесть лет, но у меня уже были наработки со времен MIT, плюс у меня был доступ к лучшим лабораториям и наставникам. Я ночевала в лабораториях, если честно. Но результат того стоил. В итоге — к двадцати одному году у меня шесть публикаций в ведущих журналах и два патента.

— Два патента? В двадцать один год?

— Два, — подтверждает Вика. — И третий на подходе. Один из них уже лицензировала фармацевтическая компания. Так что я приношу реальные деньги.

— Но как ты выдержала? — вырывается у меня. — Такая нагрузка…

Вика поворачивается ко мне. В ее глазах — странная смесь боли и гордости.

— Не выдержала, на самом деле. Я же говорю, у меня случился нервный срыв, и если бы не Саша, не факт, что я продолжила бы заниматься тем, чем занимаюсь. И… ещё у меня со временем появилась цель. Ради этой цели я и жила. Надеюсь осуществить ее в ближайшее время.

Я сглатываю.

— А теперь? Где ты работаешь? В смысле, официально?

— Я постдок в биотехнологической корпорации «GenomTech», — отвечает Вика будничным тоном. — У них штаб-квартира в Бостоне, но есть исследовательский центр и в Калифорнии, недалеко от Стэнфорда. Я формально числюсь в Бостоне, но работаю удаленно, летаю туда раз в месяц на отчеты. Занимаюсь разработкой таргетных препаратов для лечения аутоиммунных заболеваний. У меня там своя небольшая лаборатория, команда из шести человек, гранты от правительства. Я думаю, что Виктор помог мне с трудоустройством, но результаты у меня действительно хорошие.

— Постдок? — я пытаюсь вспомнить, что это вообще все значит, если я вообще когда-либо знала что-то подобное. — Это после PhD? (Спасибо Гале за расширение горизонтов моей эрудиции).

— Да, — кивает Вика. — Первая ступень самостоятельной научной карьеры. Обычно постдоки — это люди двадцати семи — тридцати лет, которые уже защитились и набираются опыта перед тем, как открыть свою лабораторию. Я там самая молодая. Надо мной сначала смеялись, а потом перестали, когда я выдала две статьи за полгода.

Я смотрю на нее с восхищением и ужасом одновременно. Сколько же сил в нее вложили… и сколько в ней сломали.

— И теперь ты… собираешься вернуться в Россию? Бросить все?

Вика смотрит на меня долгим взглядом. И вдруг тепло улыбается.

— Ну, у меня теперь здесь есть сестра. А у тебя есть маленькая племянница, которая хочет называть тебя «тетей». Но есть еще кое-что, конечно. Думаю, тоже с подачи Виктора, но все же.

Она тянется к столу и берет с него сложенный лист бумаги, который я до этого не замечала. А потом протягивает его мне. Я разворачиваю. Это официальное письмо на бланке компании «ГЕНЕТИКА» — Центра генетики и репродуктивной медицины.

— Они меня, вроде как, переманили, — поясняет Вика. — Ещё месяц назад, когда Виктор рассказал мне все… Я отправила им свое резюме, чтобы прощупать почву и понять, есть ли в России вообще наука и есть ли у меня шанс вернуться сюда. А они ответили через три дня.

Я пробегаю глазами текст. Официальный язык, медицинские термины, но суть я улавливаю: «предложение занять должность руководителя направления персонализированной терапии», «создание лаборатории с нуля», «полное финансирование исследований».

— Ты будешь здесь работать? — поднимаю я глаза. — В Москве?

— Не совсем, — Вика качает головой. — У них есть планы открыть исследовательский центр в Петербурге. Как раз под мое направление. Я буду руководить созданием лаборатории персонализированной медицины. Понимаешь, аутоиммунные заболевания — это то, чем я занимаюсь в «GenomTech ». А здесь они хотят развивать диагностику и лечение на основе генетического анализа пациентов. Индивидуальный подход к каждому.

— Но это же… — я пытаюсь подобрать слова. — Это звучит как что-то невероятное.

— Это звучит как то, что я умею делать, — спокойно отвечает Вика. — У меня есть патенты, публикации, связи со Стэнфордом и MIT. ' ГЕНЕТИКА' готовы предоставить мне полную свободу в выборе направлений исследований и бюджет. Серьезный бюджет.

— А сколько… — я запинаюсь, понимая, что вопрос про деньги может быть бестактным, но Вика лишь усмехается.

— Оклад четыреста пятьдесят тысяч. Плюс годовые бонусы за внедрение разработок и новые патенты. И жилье оплачивают, пока лаборатория не встанет на ноги.

У меня глаза на лоб лезут. Я варила кофе за сорок тысяч, а моя сестра…

— Вика, это же космос.

— Это работа, — она пожимает плечами, но в глазах плещется гордость. — Они могли бы взять кого-то постарше, с именем. Но я молодая, у меня свежий взгляд, и я уже доказала, что могу приносить результат. Им нужен человек, который построит все с нуля. Не будет тащить за собой старые методы и старые связи. А у меня старых связей в России как таковых просто нет — только новые.

Она берет мою руку в свои.

— Я переезжаю в Петербург, Ань. Не в Москву. Потому что лабораторию можно открыть где угодно, а сестра у меня одна. И ты оказалась в реальности даже лучше, чем я себе представляла весь этот месяц. Не волнуйся, в Санкт-Петербурге хорошая научная база, университеты, кадры. И потом, — она улыбается, — мне обещали, что я смогу набирать команду сама. Буду искать молодых ученых, которые не захотели уезжать за границу. Давать им шанс.

— Ты будешь давать шанс? — я смотрю на нее и вижу в этом отражение наших собственных судеб.

— А ты думаешь, почему я согласилась? — Вика смотрит мне прямо в глаза. — Несмотря на то, что моя приемная семья — милейшие люди, как оказалось, я знаю, каково это — когда тебя забирают из семьи и превращают в инструмент. Я не хочу, чтобы кто-то ещё через это проходил. Моя лаборатория будет местом, где талант поддерживают, не ломая и не коверкая жизнь. Где люди работают, потому что хотят, а не потому, что их заставили.

— Это… это звучит как то, что я хотела бы сделать с «Зеркалами», — тихо говорю я.

— Именно, — кивает Вика. — Может быть, мы вдвоем могли бы изменить программу изнутри? А моя лаборатория станет примером того, как должно быть.

Только свобода и поддержка.

Я смотрю на нее и понимаю: она действительно верит в это. И у нее есть ресурсы, чтобы сделать это реальностью.

— Ты правда хочешь этого?

— Правда, — отвечает она без тени сомнения. — Я устала праздновать дни рождения с коллегами, которые поздравляют, потому что так принято, а не потому, что им не все равно. А здесь у меня будет дело, которое я люблю, и вы.

Я киваю, но тут же вспоминаю кое-что важное.

— А Саша? — осторожно спрашиваю я. — Как он ко всему этому относится? Он же… у него там своя жизнь, своя практика.

Вика улыбается, тепло, по-настоящему.

— Саша — это отдельная история. Ты думаешь, я бы решилась на все это без его поддержки.

— То есть он согласен переехать?

— Ань, изначально — он сам мне это предложил, — Вика откидывается на спинку дивана, и в ее голосе звучит такая нежность, что у меня сердце сжимается.

— Когда я ему рассказала про «ГЕНЕТИКУ» и про тебя, он сказал: «Поехали. Я с тобой. Где ты, там и дом».

— Но его работа? Он же психотерапевт, да? У него там наверняка своя клиентура…

Вика кивает.

— И немалая. Он ведет частную практику в Бостоне, специализируется на работе с посттравматическим синдромом. Очень востребованный специалист. Я, честно говоря, боялась, что он не захочет бросать все это.

— И что?

— А он сказал: «Вика, психотерапия — это про умение помочь человеку. А люди везде люди. И проблем у них одинаково много».

Я невольно усмехаюсь.

— Кажется, он знает, о чем говорит.

— Он знает, — мягко говорит Вика. — Знаешь, когда я с ним познакомилась, я была в жутком состоянии. Переработка, нервный срыв, полное истощение. Я не верила никому и ничему. А он… он просто был рядом. Не лез с советами, не пытался меня «лечить» насильно. Просто ждал, пока я сама разрешу себе поверить.

— И поверила?

— Поверила, — Вика смотрит на Сашу, и в ее глазах бесконечная нежность. — И теперь он едет за мной на другой конец света.

— А как же его карьера здесь? Он уже что-то нашел? — спрашиваю я.

Вика достает телефон, открывает мессенджер, пролистывает несколько сообщений и протягивает мне.

Саша аккуратно поднимает Лизу и кивает Артему. Артем поднимается вслед за Сашей, и они уходят наверх, оставляя нас с Викой наедине.

— Он начал переговоры ещё месяц назад, как только узнал, что мы можем переехать. Не говорил мне, чтобы не сглазить. А вчера вечером ему пришел ответ.

Я смотрю на экран. Там скриншот письма на русском, с официальной шапкой — «Клиника психического здоровья 'Эмпат», Санкт-Петербург.

— Это частный центр на Петроградской стороне, — поясняет Вика. — Очень приличный. Они ищут специалиста с опытом работы с ПТСР и международной сертификацией. Саша им идеально подходит.

— И что они предлагают?

Вика забирает у меня телефон.

— Должность ведущего психотерапевта, — Вика зачитывает с экрана. — Возможность вести частную практику внутри клиники, плюс консультирование сложных случаев. Зарплата — от двухсот пятидесяти, плюс процент от приема. Для начала очень достойно. А дальше он сможет раскрутить свое имя и здесь.

— То есть, он не просто едет за тобой, но ещё и за конкретным предложением?

— Ань, ну какой он едет «за мной»? — Вика слегка обижается за мужа. — Он едет со мной. Как равный с равным. С планами на хорошую работу. Они там, в «Эмпате», уже заинтересовались методом его работы. Саша говорит, что в России сейчас огромный запрос на качественную психотерапию, особенно после ковида, после всех этих событий… Людям нужна помощь. А специалистов с его уровнем — единицы. У него своя миссия, своя цель. Просто теперь наши цели совпадают по географическому адресу.

— Он не боится? — тихо спрашиваю я. — Начинать все сначала в новом месте, с новым языком… Кстати, где он так хорошо научился говорить по-русски?

Вика смеется.

— Ань, он американец только по паспорту. Его родители — ученые-физики, уехали из России, из Питера, между прочим, в девяносто третьем. Здесь у них не было работы, а в Штатах им дали гранты, лаборатории… Но дома они всегда говорили по-русски. Саша вырос на русских сказках, на русских книгах. Для него Россия — не чужая страна, а Санкт-Петербург и вовсе — город его детства, хоть он его толком и не видел, зато, по его словам, «всегда чувствовал с ним связь». И Саша вообще не из тех, кто боится, — уверенно отвечает Вика. — Он говорит, что психотерапевт без опыта собственных перемен — плохой психотерапевт. Как можно понять чужую боль, если сам никогда не рисковал, не падал, не вставал?

— Мудро, — признаю я.

— Он мудрый, — соглашается Вика. — И он будет рядом.

Я сжимаю ее руку.

— Вы правда счастливые.

— Правда, — кивает она. — И теперь это счастье будет рядом с тобой. Ты как, выдержишь? Сестра, ее муж-психотерапевт, который постоянно всех вокруг анализирует, и ее дочь, которая требует от всех внимания?

— Выдержу, — улыбаюсь я. — Знаешь, у меня Артем постоянно тренируется, я уже успела привыкнуть к шуму и суете. А психотерапевт в семье — это даже полезно. Будет на нас свои методы отрабатывать.

— Будет, — смеется Вика. — Для родственников скидка. К тому же, я видела, как ты смотришь на своего боксера. У вас там такие страсти, хоть сериал снимай.

— Не начинай, — фыркаю я. — Разве у вас с Сашей не так?

— Саша — другое, — мягко говорит Вика. — Он — мой якорь. Он единственный, кто видел меня сломленной и не отвернулся.

Мы замолкаем. Каждая думает о своем. Я улыбаюсь.

— Знаешь, а мы собираемся кофейню заново отстроить. Будешь приходить, пить самый лучший кофе в городе.

— Буду, — обещает Вика. — И было бы неплохо, если бы ты научила меня его варить. А то я за столько лет в Штатах привыкла к этой бурде из автоматов.

— Научу, — смеюсь я. — Из автоматов лучше не пей, их ужасно обслуживают, — предостерегаю я.

Мы сидим так ещё долго. Говорим о всякой ерунде — о любимых фильмах, о погоде, о том, что Вика любит смотреть сериалы…

В какой-то момент в комнату заходит Артем.

— Может, спать пойдем? — он улыбается устало.

— Иди, — киваю я. — Я скоро.

Он понимающе исчезает. А мы с Викой остаемся сидеть в тишине, глядя на заснеженный парк за окном.

— Знаешь, чего я боюсь больше всего? — вдруг тихо спрашивает Вика.

— Чего?

— Что утром проснусь и пойму, что мне это приснилось. Что нет у меня никакой близняшки, понимаешь?

— Не приснилось, — твердо говорю я. — Я здесь, и я никуда не денусь.

Она смотрит на меня. В глазах — благодарность.

— Спасибо, Ань.

— За что?

Я улыбаюсь.

— За то, что не побоялась приехать.

Мы ещё раз крепко обнимаемся.

— Ладно, — Вика встает. — Вам пора отдыхать. Завтра будет длинный день. Виктор хочет официально представить нас совету.

— Совету? — удивляюсь я.

— «Зеркала» — это не только Виктор. Есть попечители, инвесторы, крупные партнеры.

Я сглатываю.

— Не бойся, — Вика касается моего плеча. — Я буду рядом. Мы справимся.

Мы поднимаемся в отведенные нам комнаты. Это целые апартаменты — спальня, гостиная, ванная. За окнами — заснеженный парк.

Я стою у окна, обхватив себя руками. Артем подходит сзади, обнимает, прижимает к себе.

— Ну что, Ромашка? — тихо спрашивает он. — Не жалеешь?

— О чем?

— О том, что согласилась.

Я молчу. Смотрю на свое отражение в стекле — и его отражение за моей спиной. Два силуэта, сливающихся в один.

— Знаешь, — говорю я тихо. — Я всю жизнь искала, где мое место. С театральным — не вышло, кофейня — это все-таки больше мечта отца (кстати, я вообще не знаю, как ему обо всем этом рассказать), а хлопать всю жизнь в ладошки… Ну не знаю. А здесь… Здесь я часть чего-то большего. Да, чудовищного. Да, неправильного. Но, возможно, я смогу это изменить изнутри.

— Ты веришь, что это возможно?

— Я верю в нас. А остальное — приложится.

Артем целует меня в макушку.

— Тогда пошли спать.

Я усмехаюсь.

— Ты так говоришь, будто все это — очередной бой, и твоя любимая дисциплина — как всегда превыше всего.

— Это и есть бой, Сахарок. Просто ринг — побольше, и правила — другие.

Я поворачиваюсь к нему, смотрю в глаза.

— Главное, что мы вместе.

— Это да, — он улыбается.

Мы ложимся в огромную кровать, и я засыпаю под мерный звук его сердца.

Утром меня будит тихий стук в дверь. Вика заглядывает в комнату.

— Подъем, сони. Совет через два часа.

Нужно успеть привести себя в порядок.

Я смотрю на часы. Восемь утра. А потом перевожу взгляд и понимаю, что Артем уже не спит — сидит на кровати, сосредоточенно массируя плечо.

— Болит? — спрашиваю я.

— Привычно.

— Может, обезболивающее?

— Не надо. Хочу быть в ясном уме.

Мы быстро завтракаем, одеваемся — Вика приносит мне платье, строгое, но элегантное, темно-синее. Артем надевает костюм.

— Выглядишь, как миллион, — говорю я.

— Я и есть миллион, — усмехается он. — Правда, за этот месяц в минус. Шучу.

В одиннадцать мы спускаемся в большой зал. Там уже собрались люди — человек двадцать. Я замираю, когда вижу среди них Кирилла и Дениса. При виде них у меня внутри все сжимается. Я была не готова к этому. Рука Артема на моей талии становится более тяжелой, ощутимой.

— Спокойно, — шепчет он мне в ухо. — Я рядом.

Виктор жестом приглашает нас пятерых занять места во главе стола, рядом с ним. Мы садимся.

— Итак, — начинает Виктор, обводя взглядом присутствующих. — Я собрал вас сегодня, чтобы познакомить с «будущим» программы.

Он делает паузу, давая присутствующим осмыслить информацию.

— Время не стоит на месте. Система должна развиваться. Ей нужны новые лидеры. Те, кто продолжат мое дело, когда меня не станет.

Он обводит зал взглядом и останавливается на нас.

— Анна Ромашкина, Виктория Соколова, Артем, Кирилл и Денис Морозовы. Они все — мои протеже. Каждый из них получил от «Зеркал» все: образование, связи, возможности. Они знают систему изнутри на собственном опыте. Они доказали свою состоятельность.

Он делает паузу. В зале тишина.

— Виктория — гениальный ученый, ее патенты уже сейчас приносят миллионы; Артем — чемпион мира по боксу, его имя знает вся страна; Кирилл — блестящий стратег, управленец, он на протяжении многих лет помогал нам; Денис — это наша палочка-выручалочка, человек, который умеет решать вопросы, не оставляя следов. Талант Анны в скором времени раскроется, я вижу в ней огромный потенциал. Однажды они станут моими преемниками, вы должны знать их в лицо. Они будут управлять «Зеркалами» вместе, распределив обязанности по своим силам. Наука, спорт, искусство, безопасность, финансы — у каждого будет своя сфера. Но они будут работать как единый механизм.

Я смотрю на Кирилла. Его лицо — непроницаемая маска, но я вижу, как дрогнули желваки на скулах. Денис, напротив, остается абсолютно спокойным, только пальцы чуть заметно барабанят по столу.

По залу пробегает легкий шум. Кто-то переглядывается, кто-то одобрительно кивает. В итоге звучат вежливые аплодисменты. Я чувствую на себе десятки взглядов — изучающих, взвешивающих, прикидывающих.

Далее совет идет своим чередом. Начинается официальная часть. Цифры, графики, отчеты. Я слушаю вполуха, пытаясь уловить суть. «Зеркала» действительно приносят деньги. Много денег. Инвестиции возвращаются с лихвой, когда воспитанники достигают успеха и становятся частью системы.

В перерыве ко мне подходит Вика.

— Ну как ты?

— Держусь.

— Скоро закончится. Потом будет обед, потом можно будет уехать.

— Уехать? — удивляюсь я.

— Ну да. Виктор не держит никого силой. Ты свободна. Конечно, иногда нам придется сюда возвращаться, но не так уж часто.

Я смотрю на нее.

— А ты? Ты уедешь?

— Через неделю начнем с Сашей осуществлять наш переезд в Санкт-Петербург. До конца года мне придется оттуда два раза в месяц летать в Бостон, а потом посмотрим.

Мы обнимаемся.

Она улыбается — грустно и светло одновременно.

— Мы ещё наговоримся, впереди целая жизнь.

После совета Денис и Кирилл никуда не торопятся. Они ждут, пока остальные уйдут.

— Это неожиданно, — произносит Кирилл. — Ты уверен, что мы — подходим на эти роли?

Виктор поворачивается к нему. Взгляд тяжелый, но спокойный.

— Уверен, — твердо отвечает Виктор. — Или ты сомневаешься в своих силах?

— Я сомневаюсь в их, — Кирилл кивает в нашу сторону. — Особенно в нем. — Его взгляд останавливается на Артеме. — Я хочу понять, — Кирилл встает, — почему мы должны доверять людям, которые ещё вчера были нашими врагами? Артем, — он кивает на него, — по сути, вел против нас войну. А эта девочка, — теперь его взгляд останавливается на мне, — вообще ничего не знает о системе. Чем они полезны?

Денис молчит, но в его глазах — лед. Он наблюдает, как хищник, готовый к прыжку.

Артем медленно поднимается. Я чувствую, как в нем закипает ярость, но он держит ее под контролем.

— Ты хочешь поговорить о пользе, Кирилл? — голос Артема звучит низко, с хрипотцой, намекая на то, что он готов к бою хоть сейчас. — Давай поговорим. Ты слил информацию, которая едва не стоила мне жизни. Ты, — он переводит взгляд на Дениса, — вообще стрелял в меня, когда я был на ринге. И после этого, конечно же, давайте поговорим о пользе.

Денис чуть заметно усмехается.

— Ты жив, — пожимает он плечами. — В следующий раз постараюсь лучше.

Виктор поднимает руку, призывая к тишине.

— Хватит, — говорит он властно. — Кирилл, Денис, вы забываетесь. Здесь не место личным счетам. Артем доказал свою лояльность, — спокойно парирует Виктор. — Он здесь добровольно. Этого достаточно.

— Личным? — Кирилл кривит губы. — Это не личное, это вопрос выживания системы. Выбирать преемниками людей, которые могут разрушить все, что мы строили годами, как минимум неразумно.

Денис вдруг поднимается. Все взгляды обращаются к нему.

— Раз уж мы тут откровенничаем, — его голос звучит ровно, почти скучающе, — я хочу на будущее кое-что прояснить.

Он смотрит на Артема. В его глазах — холодный, расчетливый блеск.

— Так и думаешь до сих пор, Артем, что я стрелял в тебя по личной инициативе?

Артем напрягается. Я чувствую, как под моей рукой каменеют его мышцы.

— А это была не она? — голос Артема звучит глухо.

— Нет, — Денис чуть заметно усмехается. — Я, конечно, много чего делаю по собственной воле, но стрелять в тебя на глазах у всей страны… это была поставленная задача.

Он поворачивается к Виктору. В зале повисает такая тишина, что звон в ушах кажется оглушительным.

Виктор медленно поднимается. Смотрит на Дениса долгим, тяжелым взглядом. Потом переводит его на Артема.

— Да, — говорит он просто. — Это я поставил Денису эту задачу.

Артем делает движение, чтобы встать, но я хватаю его за руку. Чувствую, как дрожит каждая его мышца.

— Ты… — голос Артема срывается. — Зачем?

Виктор смотрит на него без тени раскаяния.

— Затем, что ты стал угрозой, Артем. Ты влюбился. Ты потерял контроль. Ты готов был разрушить все ради нее, — он кивает на меня. — А человек, который готов разрушить систему ради чувств, — опасен. Для всех.

Он делает шаг в нашу сторону.

— Я не собирался тебя убирать, Артем. Ранения должно было быть достаточно, чтобы вывести из игры, но оставить шанс.

Денис пожимает плечами.

— Если бы я хотел тебя убить, ты был бы мертв. А ты не сдох.

— Угу, — Артем смотрит на него в упор. — Чуть не сдох.

— Но не сдох же, — Денис снова пожимает плечами. — Значит, повезло. Или, — он чуть заметно усмехается, — может, я не так уж старался, как ты думаешь.

Виктор слушает этот обмен репликами с непроницаемым лицом. А затем снова смотрит на Артема.

— Я не прошу прощения, Артем. В моем мире извинения не имеют смысла. Я говорю тебе правду, потому что вы будете работать вместе и между вами пятью не должно быть лжи.

Артем молчит. Долго. Я чувствую, как под моими пальцами бьется его пульс — часто, сильно.

— Ты отдал приказ стрелять в меня, — наконец произносит он.

— Ты можешь ненавидеть меня всю жизнь. Можешь мечтать о мести. Но подумай — что изменится, если ты убьешь меня сейчас? Хочешь ли ты этого?

Артем смотрит на меня. В его глазах — боль, ярость, любовь. Все вместе.

— Я ничего не забываю, — тихо говорит он. — Но ради Ани… ради будущего…

Виктор кивает.

— Я и не жду, что ты забудешь. Я жду, что ты будешь работать. А ненавидеть меня можешь сколько угодно. Это даже полезно — держит в тонусе.

Он садится на место. Жестом предлагает Денису сесть.

— Конфликт исчерпан. Теперь вы все — одна команда. Научитесь доверять друг другу, и «Зеркала» станут только сильнее. Кирилл, Денис, — голос Виктора не громкий, но в нем звенит металл, — вы оба доказали свою преданность «Зеркалам». Поэтому ты, Кирилл, будешь курировать наше новое направление в Кремниевой долине. Там нужен человек с твоим опытом в цифрах и управлении.

Кирилл бледнеет.

— Но… это ссылка!

— Если ты справишься, через год вернешься с новыми связями и возможностями, — холодно обрывает Виктор.

Кирилл сжимает челюсти, но молчит. Понимает, что спорить бесполезно.

— Денис, — Виктор поворачивается к нему. — Ты поедешь с ним. Будешь отвечать за безопасность. Там тоже есть свои сложности, и твой талант пригодится.

Денис смотрит на Виктора долгим взглядом, потом переводит его на Артема, потом на меня.

— Как скажешь, — произносит он ровно. — Ты всегда знал, как нами распорядиться.

— Тогда вопрос решен.

После обеда мы прощаемся. Виктор провожает нас до машины.

— Надеюсь, вы остались довольны? — спрашивает он, и на меня волнами накатывает чувство какой-то ирреальности происходящего.

— Довольны — не то слово, — отвечает Артем. — Скорее, удовлетворены.

Виктор усмехается

— Ты всегда умел держать дистанцию, Артем. Это хорошо. Ты прекрасно знаешь, как важно это в бизнесе.

Он протягивает мне руку. Я медлю секунду, но потом пожимаю. Ладонь сухая, твердая.

— Береги себя, Аня.

Я киваю. Слова застревают в горле.

Мы садимся в машину. Но не успеваем отъехать и ста метров, как Демид, в этот раз сидящий за рулем, тормозит.

— Что там? — напрягается Артем.

— Виктор Архипович… — Демид смотрит в зеркало заднего вида. — Ему плохо.

Я оборачиваюсь. Виктор стоит на крыльце, хватаясь за сердце. Рядом с ним Вика. Она поддерживает его. Она что-то говорит, но я не слышу ее слов. Ее лицо испуганное.

— Назад! — кричит Артем.

Демид разворачивается. Еще до того, как машина останавливается, Артем выскакивает, я за ним.

Когда подбегаем, Виктор уже на коленях. Дима уже рядом — он был в машине сопровождения, и, видимо, увидел все раньше нас.

Лицо Виктора серое, губы синие, изо рта идет пена. Глаза закатываются. Вика стоит рядом, прижимая руки к груди.

— Что случилось⁈ — кричит Артем, подбегая.

— Не знаю! — голос Вики срывается. — Он пил коньяк… Сказал, что хочет отметить… И вдруг…

Из дома выбегают охранники. Двое — те, что всегда рядом с Виктором. Третий — начальник его службы безопасности. У него в руках — «тревожный чемоданчик».

— Давление, — бросает он коротко, и опускается рядом с Виктором на колени, надевая на него тонометр. — Давление двести десять на сто сорок. Пульс сто двадцать, аритмия.

— Зрачки не реагируют, — подсказывает Дима. — Возможен геморрагический инсульт.

Виктор вдруг открывает глаза, хватает ртом воздух, его тело выгибается в судороге.

— Судороги! — начальник безопасности что-то набирает в шприц из «чемоданчика».

Дима удерживает голову Виктора, чтобы тот не захлебнулся. Начальник охраны что-то вкалывает Виктору. Судороги затихают.

— Дыхание редкое, пульс нитевидный, — констатирует Дима. — Не помогает. Давление не падает. Нужно КТ, без него мы гадаем. Если это ишемический инсульт — нужны тромболитики, но при таком давлении их вводить нельзя. Если геморрагический — нужна нейрохирургия. А у нас только до больницы сорок минут.

У меня бегут мурашки по коже. Я вся — как напряженный нерв.

— Сорок минут он не протянет, — говори начальник безопасности.

— Я знаю.

Виктор открывает глаза, находит взглядом Вику.

— Ты… — он пытается что-то сказать, но изо рта вырывается только хрип.

— Папа! — Вика бросается к нему, падает на колени рядом. — Папа, я здесь! Держись!

Она берет его за руку. Ее пальцы смыкаются на его запястье — там, где только что был пульс. Я вижу, как она чуть заметно сжимает его руку. Последнее прощание. Виктор делает судорожный вдох и затихает.

Дима проверяет пульс. Секунда, другая, третья. Он поднимает голову.

— Нет пульса. Начал реанимацию.

Он укладывает Виктора на спину и начинает непрямой массаж сердца.

Я зажимаю свой рот рукой. Всхлипываю.

Начальник безопасности снова что-то набирает в шприц.

— Есть реакция? — спрашивает он.

— Нет, — Дима продолжает давить на грудную клетку.

Начальник безопасности вкалывает, наверное, адреналин. Все ждут. Десять секунд, двадцать. Дима останавливается, проверяет пульс. Молча качает головой.

— Ещё раз? — спрашивает начальник безопасности.

— Бесполезно, — тихо отвечает Дима. — Если это инсульт на фоне криза, сердце не запустить. Нужна была нормальная реанимация в первые минуты. Мы опоздали.

— Поздно… — вторит им Вика. В ее глазах — лед.

Я смотрю на лицо Виктора, на остекленевшие глаза, и не могу пошевелиться. Только что он был живым.

Начальник безопасности медленно поднимается. Смотрит на мертвого Виктора, потом переводит взгляд на Вику, которая так и стоит на коленях, закрыв лицо руками.

Начальник безопасности кивает одному из охранников:

— Отдайте коньяк на экспертизу, и вызовите полицию.

В этот момент Артем, который все это время стоял молча, резко окликает охрану:

— Где Денис⁈ — рычит он. — Где он?

— В доме был. А что? — отвечает начальник безопасности.

Вика встает и подходит ко мне, берет меня за руку.

— Он стрелял в меня! — голос Артема звучит жестко. — Он мог… Он хотел убрать Виктора, чтобы занять его место! Он хотел быть его любимчиком!

— Артем, — я хватаю его за руку, — ты что…

Руки Вики дрожат, и эта дрожь передается мне.

— Не трогай! — Артем отстраняется, но и грубо это не звучит. — Этот ублюдок уже раз доказал, что способен на все. Теперь Виктор мертв, и он где-то здесь! Найди его! — командует он службам безопасности.

Я переключаюсь на Вику, и обнимаю ее.

— Все хорошо, — шепчу я ей на ухо. — Я здесь.

— Он мертв, — шепчет она в ответ. И я чувствую в ее голосе облегчение. — Наконец-то.

До меня вдруг доходит смысл ее слов. Вика смотрит на меня. И в этом взгляде нет ни капли раскаяния.

Начальник безопасности смотрит на Артема, потом на меня. Он пока не понял то, что уже поняла я.

— Денис в доме, — повторяет он. — Я сейчас проверю.

— Инсульт на фоне гипертонического криза, — шепчет Вика мне на ухо тоном врача, рутинно заполняющего карту. — Никто не докажет обратное. Всего восемь минут, и вещество выводится из организма с естественным метаболическим циклом. Даже вскрытие ничего не покажет.

— Ты… — я не могу подобрать слов. С ужасом понимаю, что копирую вопрос Артема, адресованный Виктору, но остановиться уже не могу. — Зачем?

В этот момент все мои мечты о дальнейшей жизни с сестрой складываются в ничто со скоростью домино.

— Зачем? — Вика вдруг улыбается страшной улыбкой, в которой нет ничего от той мягкой девушки, которая обнимала меня пару часов назад. — Она оставила меня ему на откуп, Аня. Наша мать. Она забрала тебя и сбежала, а меня оставила. Ты думаешь, я им простила? Ей простила? Ему? Ты думаешь я не знала ничего? Да я узнала обо всем намного раньше тебя! Я ждала этого момента!

— Но мама… — голос срывается. — Она не хотела…

— Конечно, не хотела, — перебивает Вика.

Артем переводит взгляд с Виктора на Вику, с Вики на меня.

«Это не Денис», — шепчу я ему одними губами, надеясь, что он все поймёт.

— Она выбирала из двух зол, — продолжает Вика. — Но выбор был сделан. Я осталась с ним. Но и он меня отдал. А потом убил ее. А я теперь — его. Такая вот у нас семейка. Яблочко от яблоньки, Ань.

Я смотрю на Вику и вижу себя. Те же глаза, те же волосы, тот же разрез губ. Но внутри — бездна. Совсем не такая, как у нас с Артемом.

— Я видела документы, — продолжает Вика, пока все суетятся вокруг. — После смерти Виктора «Зеркала» становятся нашими. Сегодня он представил нас совету. И я не хотела больше ждать. Не хотела, чтобы он хотя бы ещё день дышал одним воздухом с нами.

— Вика… — Артем делает шаг вперед, заслоняя меня. — Ты понимаешь, что сейчас будет? Охрана, полиция, расследование…

— Не будет, — она качает головой. — Продолжай отыгрывать хорошую дочь, Аня. У нас прекрасно получается.

Она смотрит на меня. Взгляд теплеет ровно настолько, чтобы я поверила — где-то там, глубоко, ещё осталась та Вика, которая обнимала меня сегодня.

— Мы можем встать у руля уже сейчас, Ань, — тихо говорит она. — И изменить дурацкие правила программы, ломающей судьбы. Ты же тоже этого хотела? Так давай сделаем это.

Я смотрю на мертвого Виктора. На Вику… На Артема. Он напряжен, как струна, и готов в любую секунду вытащить меня отсюда.

— Ты… — голос хрипит. — Правда думаешь, что после этого мы сможем «просто жить»?

— Сможем, — уверенно отвечает Вика. — Потому что это справедливо. Он убил нашу мать. Я убила его. Закон равновесия в действии, Ань. А «Зеркала»… Мы сделаем их такими, какими они должны были быть.

Она протягивает мне руку.

— Ты со мной, сестра?

Артем касается моего плеча.

— Аня, — тихо говорит он. — Это твой выбор. Я приму любой.

Я делаю вдох. Влажный мартовский воздух наполняет мои легкие.

— Что ты предлагаешь? — спрашиваю я, смотря Вике в глаза.

Я на грани истерики, но она не должна этого увидеть.

— Управлять «Зеркалами» вместе. Ты — лицо, совесть, голос. Я — мозг, технологии, наука. Артем — сила, защита, имя… Мы сможем все изменить изнутри. Денис и Кирилл…

Я медленно поднимаю руку и останавливаю ее жестом.

— Я так не смогу… Все то, о чем мы мечтали вчера — уже не смогу, Вик…

Вика кивает.

— Тогда я уеду в Штаты вслед за Денисом и Кириллом, и продолжу свою деятельность оттуда, — ледяным тоном разочарованно обозначает свою позицию Вика.

С ее позиции она поступила абсолютно правильно и теперь надеялась, что я поддержу ее. А я… Я не могу. У меня вместо сердца — одна зияющая рана, и если бы не Артем…

— Мы поговорим об этом всем позже. Когда-нибудь, — говорю я Вике.

Она разворачивается и идет к дому, по пути раздавая распоряжения людям Виктора.

Артем обнимает меня, прижимая к себе.

— Ты как? — шепчет он.

— Не знаю, — честно отвечаю я. — Он убил мою мать, Артем. Нашу мать… Я не могу его простить. И не буду. А Вика… она просто сделала то, на что у меня не хватило бы духу.

— Уверена, что не хватило бы? — тихо спрашивает он.

Я молчу. Смотрю на грязный, начавший таять снег, и на тело человека, подарившего мне жизнь и отнявшего жизнь у той, которая меня родила.

— Не знаю, — наконец отвечаю я. — И никогда не узнаю. И это, наверное, к лучшему.

Через час тело Виктора забирают.

— Увези меня отсюда, — прошу я Артема надломленно.

Спустя месяц

Метеорологическая весна ворвалась в Петербург неожиданно — яркая, звонкая, с капелью и первыми проталинами. Город умывался, сбрасывал свой серый панцирь, и даже Невский, казалось, дышал иначе — свободнее.

Мы стоим у дома сорок два, где когда-то была наш кофейня. Теперь здесь стройка. Рабочие снуют туда-сюда, завозят материалы, что-то красят, что-то монтируют. Пахнет деревом, краской и даже свежим бетоном.

— Новая вывеска будет золотая, — говорит Артем. — «Зернышко 2.0». Как тебе?

— Пафосно.

— В самый раз.

Я улыбаюсь. Он старается. Действительно старается.

Рядом стоит папа. Он уже полностью оправился, выглядит бодрым и счастливым. С того дня, как мы вернулись из Москвы, он словно помолодел лет на десять.

— Ань, я тут подумал, — говорит он, потирая руки. — Может, расширим меню? Добавим десерты? Твои любимые сырники? Или, может, ту самую шарлотку, которую пекла мама?

— Пап, давай сначала откроемся, — смеюсь я. — Потом все успеем.

— Ну, планировать же можно.

— Можно.

Я смотрю на него и думаю о том, как все изменилось…

Спустя еще месяц

Новая кофейня на Невском откроется через два месяца. В «Зернышке 2.0» вовсю идут отделочные работы, но мы с Артемом не хотим ждать, поэтому он находит еще одно помещение — на улице Некрасова — тихой, уютной, с настоящим петербургским характером.

«ROBUSTAROMASHKA» — гласит вывеска нашего спорт-бара. Просто два имени, которые стали единым целым.

Иногда меня до сих пор тянет сварить кому-нибудь первоклассный кофе, и тогда я сама оказываюсь за стойкой. Например, сейчас.

Я стою за стойкой в черном фартуке. Напротив меня — Артем. На его лице новый шрам, но взгляд… Боже, в этом взгляде столько неприкрытой, обжигающей нежности, что я иногда забываю, как дышать.

— Ромашкина, клиент жалуется на излишнюю крепость, — он кивает на мужчину в углу, который пытается сделать вид, что не подглядывает за нами.

— Клиент просто не привык к правде, — я подхожу к Артему вплотную, перегибаюсь через стойку. — В этом городе слишком долго пили разбавленный суррогат. Пора переходить на настоящий бленд.

— Ты про кофе или про нас? — он притягивает меня за затылок, и его губы накрывают мои.

Этот поцелуй — идеальная экстракция. В нем нет фальшивых нот, нет сценария. Только вкус горького шоколада, Питера и человека, за которым я пойду в любой ад — просто чтобы принести ему туда чашку идеального эспрессо.

— Кстати, — шепчет он мне в губы, — твой отец прислал мне около сотни сообщений с фотографиями из Италии. Ты что, его заблокировала? А то у меня такое ощущение, что я один отдуваюсь. Говорит, что нашел там ещё одну инкрустированную бутылку «Шамбора». И ещё спрашивает, не нужна ли нам помощь в управлении…

— Пусть оставит бутылку там, где нашел, — я смеюсь, прижимаясь к его груди. — Мне достаточно того, что мой главный приз сейчас пытается стащить у меня круассан.

Артем накрывает мою руку своей, удерживая от тарелки с выпечкой.

— Вообще-то, я тут главный инвестор. Имею право на дегустацию.

— А как же «Сахар — это яд, тесто — это смерть»? — гнусавлю я, зажав пальцами нос. — К тому же, ты тут главный инвестор, а я — главный бариста. И я говорю: круассаны для клиентов.

— Но это же твой, — растерянно моргает Артем, но его выражение тут же изменяется на лукаво-игривое. — А что для меня?

— Для тебя — управление целой империей, — говорю я, и в моем голосе появляется доля серьезности. — Как там «Зеркала», кстати?

Артем вздыхает, отпуская меня, и я вижу, как его лицо на секунду становится старше, более усталым. Но только на секунду.

— Все в порядке, я уладил. С американской частью практически не будем пересекаться, за исключением отчетов раз в квартал.

С тех пор, как умер мой настоящий отец, управление российской частью «Зеркал» полностью легло на нас с Артемом. А, так как я и бизнес — вещи не настолько близкие, то, по факту, по большей части — на Артема. Совет, попечители, новые правила, которые мы ввели практически сразу же. Больше не было никаких «изъятий и помещений в стерильную среду». Мы до сих пор тестировали близнецов, и, находя подходящие пары-тройки-четверки и даже пятерки, начинали финансировать детей внутри их собственных семей. Конечно, строго подотчетно, с проверками. Мы должны были быть уверенными, что деньги уходят на развитие таланта, а не на неподобающую жизнь родителей. Мы также организовали специальные курсы для подготовки родителей талантливых детей, чтобы им было проще строить дорожные карты своих вундеркиндов.

— Ты молодец, ты за это время столько всего нового придумал для программы, — хвалю Артема я.

— Мы придумали, — поправляет он. — Ты же меня постоянно пинаешь, чтобы я не забывал, зачем мы это делаем.

Я улыбаюсь. Это правда. Моя роль в управлении «Зеркалами» важная. Я та, кто напоминает, что за цифрами и протоколами стоят живые дети. И это важнее любых бизнес-планов.

— Знаешь, — говорю я, поправляя воротник его рубашки, — ты справляешься. Лучше, чем думаешь.

— Комплименты? С утра? — он усмехается, но в глазах — благодарность.

— Это не комплимент. Это — констатация факта.

Он смеется — громко, открыто, и в этом смехе тонет вся усталость последних месяцев.

— Ладно, Ромашка. Сдаюсь. Твой круассан. Но потом ты пойдешь со мной на встречу с попечителями. Сваришь им нормальный кофе и будешь смотреть на них своими ангельскими глазами, чтобы они не смели мне возражать.

— Это шантаж, Морозов.

— Это партнерство, — он чмокает меня в нос. — По жизни.

Три ночи. В спорт-баре тихо. Питер за окном спит, укрывшись туманом. На улице Некрасова изредка появляются прохожие, фонари отбрасывают свет на мокрый асфальт.

Артем подхватывает меня на руки и уносит в подсобку, предварительно перевернув табличку на двери бара на «ЗАКРЫТО».

— Знаешь, — его рука скользит сначала под мой фартук, а потом и под кофточку, обжигая кожу. — Я бы хотел, чтобы ты подписала кое-какие документы. Сколько за это возьмешь?

— О, — я выгибаюсь навстречу его ласкам. — Поверь, Морозов, много и исключительно натурой. Я, к слову, планирую очень долгий антракт.

— Долгий? — он приподнимает бровь. — Уточни.

— На всю жизнь, — шепчу я, притягивая его за шею.

Утром, пока Артем на пробежке, я сижу за кухонным столом с грудой учебников. Напротив — экран ноутбука, на котором репетитор по русской литературе, преподаватель из университета, терпеливо ждёт, пока я сформулирую мысль о символике в «Преступлении и наказании».

— Анна, вы говорите о Раскольникове так, как будто бы знали его лично, — улыбается он.

— Может, и знала, — бормочу я, делая пометки в тетради. — В переносном смысле, конечно. Если учитывать, сколько времени я потратила на чтение…

Подготовка к поступлению в СПбГИКиТ идет полным ходом. А еще, я недавно поняла, что таким образом, отчасти, все-таки исполняю и мамину мечту. Ведь, возможно, я-таки стану актрисой. Может, и не в БДТ, но…

Сейчас я занимаюсь с лучшими репетиторами по четырем направлениям:

— Русский язык и литература — с преподавателем из СПбГУ, разбираем не только школьную программу, но и углубленно проходим драматургию Чехова, Гоголя, Островского. Сочинения пишу чуть ли не каждый день.

— История отечественного театра — с театроведом из БДТ, мы ходим на репетиции, разбираем системы Станиславского, Мейерхольда, Чехова. Это моя любимая дисциплина.

— Сценическая речь и актерское мастерство — с педагогом из театральной академии. Ставлю дыхание, артикуляцию, работаю над этюдами. Иногда Артем подглядывает в щелку и говорит, что я «пугающе убедительна».

— Зарубежная литература и мировая культура — с молодым преподавателем, который заставляет меня читать Шекспира в оригинале и анализировать фильмы Бергмана.

Время летит незаметно. Я чувствую, как во мне что-то просыпается — то, что когда-то задушили во мне при первой попытке учиться. Надежда. Азарт. Желание играть.

Звонит телефон. Это Галя по видеозвонку.

— Ань, привет! — ее лицо на экране сияет. — Ты где? У тебя там книги до потолка.

— Готовлюсь, — вздыхаю я. — История театра меня добьет.

— Не добьет. Ты же Ромашкина. Ты сама кого хочешь добьешь.

Я смеюсь. Мы говорим недолго — у Гали свои дела, у меня репетитор вот-вот начнется.

Я мечтательно вздыхаю, вдруг подумав об Артеме. Мы с ним тут держим баланс, который когда-то казался невозможным. Сила и нежность. Жесткость и свобода.

После занятий я захожу в кофейню. Мы готовимся к открытию, которое уже совсем скоро. Артем уже там — разбирает поставку зерен, хмурится, пробует что-то из новой партии.

— Не то?

— Не то, он отодвигает мешок. — Кислит. Для робусты слишком кислит.

— Дай сюда.

Я подхожу, пробую на язык, прислушиваюсь к послевкусию. Действительно кислит, и меня, почему-то, от этой кислоты вроде как аж подташнивает.

— Это арабика, — заключаю я. — Пересорт. Поставщик облажался.

— Я ему устрою, — рычит Артем, но в его голосе больше усталости, чем злости.

— Не надо. Просто верни. И скажи, что в следующий раз будем брать только проверенное. У нас репутация.

Он смотрит на меня, и вдруг его лицо разглаживается.

— Когда ты успела стать такой деловой?

— Это ты на меня плохо влияешь, — улыбаюсь я. — Учусь у лучших.

Он тянет меня к себе, и мы стоим так посреди ещё пустого зала.

— Я люблю тебя, — шепчу я.

— Знаю, — он целует меня в висок. — И я тебя.