ГЛАВА 39

Я не хотел думать, что возможно опоздал, пока предавался меланхолии, поэтому вновь не искал, не звонил, хотя потребовал у Али свой телефон. Анна контролировала звонки.

Она не звонила. Я не звонил. Но прям до дрожи всех внутренностей желал одного единственного звонка, чтобы услышать родное дыхание, услышать: «Я тебя жду!». Но она не звонила. А я, со стиснутыми зубами, через боль, через слезы, которые невозможно было скрыть от внимательных глаз врачей, преодолевал всевозможные трудности, чтобы однажды найти Алю и сказать: «Я пришел за тобой». Именно эти мечты, фантазии, как мы дружно заживем, помогали мне каждый день бороться за свое здоровье.

И когда сделал первый шаг, без гребанной поддержки, без страха грохнуться, потому что не всегда удавалось контролировать свое тело, рыдали все, в том числе и я. Оставалось только плотно закрепить результат. Но если тело я сумел подчинить своим желаньям, заставил его двигать по своему приказу, то с головой были проблемы.

Они у меня в принципе были всегда. Пока я мог контролировать свои вспышки ярости, ставя самому себе рамки, убеждал себя, что не нужно поддаваться агрессии, дабы не разрушить бизнес, не распугать партнеров, не навредить Армине и детям, этот контроль помогал мне справиться со своим зверем. Все выплескивал в криминале, в издевательстве над людьми, в траханье с проститутками, когда их можно было ставить в такие позы, какие именно тебе нравились, не заботясь об их удовлетворении, не обращая внимание на их крики-вопли.

С возрастом научился очень жестко контролировать свои вспышки, чаще удавалось все загасить на корню, много работал, слишком много. Расслаблялся привычными методами, но без особого азарта. Так, выплеснуть накопившую отрицательную энергию, чтобы спокойно работать дальше.

И вот я оказался без работы в компании, которую вырастил, как еще одного любимого ребенка. Без криминала, где можно было пощекотать себе нервы. А моя настоящая сущность никуда не делась. Я стал срываться на детях. Они терпели мои нападки, улыбались и все понимали. Самые терпеливые оказались Ахмет и Аман, остальные быстро смывались, дабы мы не прибили друг друга. Анна приняла роль мученицы, ее просто задирал, она улыбалась и гладила меня по голове.

Когда выписали из больницы с хорошими прогнозами, в восхищение моему упорству жить, как раньше, а не доживать, вернулся домой. Зайдя в спальню, на меня нахлынули воспоминания. Даже Алин компьютер стоял на своем месте. Никто здесь ничего не трогал, не выкидывал. Поэтому я сутки просто сходил с ума, трогая ее платья, которые она оставила, гладил ткань, представляя малышку в этих нарядах. И дурел. Все в этом доме мне напоминало о том, что Аля была здесь, но теперь ее нет. Я очень сильно по ней тосковал. Утешало то, что она была жива, она где-то жила. Без меня. Вновь зачастил к заливу. Вода меня успокаивала. Мог часами сидеть на песке, крутит кольцо на пальце, вспоминать бирюзовые глаза.

— Папа, — Аня села возле меня, прижалась к моему боку, положив голову на плечо. — С тобой все хорошо?

— Да. Наверное, а что?

— Просто ты какой-то грустный. Ничего тебя не радует. Я думала, оказавшись дома, ты хоть станешь улыбаться.

— Все хорошо, — обнимаю дочь за плечи, тяжело вздыхаю. Улыбаться мне совсем не хотелось.

— Пап, — Аня отстраняется, смотрит на меня внимательным взглядом. А я на нее. За полтора года она изменилась. Когда очнулся, она еще была той, которую помнил, эгоисткой, думающей только о себе в первую очередь. Но постепенно, видя, как новый день не особо меняет мое состояние, как я не видел смысла жить, так и всем говорил, стала молчаливой, задумчивой. Все мои заскоки принимала и терпеливо успокаивала.

— Ты ее любишь?

— Кого?

— Алю! — я перевожу взгляд на залив, глажу по плечу Анну и думаю, как мне увильнуть от ответа, ибо ничего с ним не изменится в моей жизни. Не знаю, что увидела дочь в моих глазах, но слышу, как набирает побольше воздуха в легкие и выпаливает:

— Это я ее попросила уехать из страны, исчезнуть из нашей жизни.

Медленно перевожу взгляд на Анну, сказанные слова причиняют мне физическую боль, колет в груди, остро становится мало воздуха. Резко убираю руки от дочери, даже отодвигаюсь, трясу головой, не желая принимать эту правду. Как? Моя дочь??? Моя Аня??? И так жестоко!!!

— Ты пошутила? — я все еще цепляюсь за призрачную надежду, что ослышался, что это мог кто угодно сделать из врагов, тот же Шерхан, но не самые близкие, которым доверяю безгранично.

— Нет! Прости меня! — плачет, а меня впервые не трогают ее слезы, я смотрю на дочь со стороны, и ваще не торкает ее раскаянье. — Прости! — пытается поймать мои руки, а я их убираю в карманы толстовки. — Папа, ну прости меня, пожалуйста! Прости! Я была просто не в себе, когда врачи сказали, что ничего хорошего не ждать! Мне нужно было кого-то обвинить!!! И так как похититель был мертв, я выбрала Алю!

Мне становится холодно, ежусь. Понимаю, что холод никак не связан с температурой воздуха. Мне холодно внутри. От этого предательства.

— И еще… — быстро бросаю равнодушный взгляд на Анну. Она нервничает. Еще сильнее, чем до этого, кажется, даже побледнела. Я молчу. У меня просто нет слов. Мне хочется ей врезать. Не ударить, типа пощечины, а врезать, чтобы мозги слетели с привычного места, чтобы звон в ушах появился, а перед глазами замелькали звездочки.

— Год назад она звонила. Помнишь, когда тебе разрешили покинуть стены больницы первый раз, и мы все с детьми приехали? — киваю в знак того, что помню и вообще слушаю ее. — Она звонила. А я сказала, что ты умер…- я зарываю руки в песок, стискиваю кулаки, смотрю на залив. Анна сидит на своем месте, понимает, что ко мне лучше не подходит. Мы молчим довольно долго. Потом я резко встаю и направляюсь в сторону дома.

— Папа! — кричит дочь, я иду, но потом останавливаюсь, оборачиваюсь.

— Ты хорошая, Аня, но как была сучкой эгоистичной, так и осталась! Ничему тебя жизнь не учит! — это были мои последние слова, сказанные Ане, больше я с ней не разговаривал.

Мы жили в одном доме, она бегала за мною, но я полностью игнорировал факт ее существования. Сыновья были в шоке от моего поведения, пытались поговорить, как-то объяснить поступок сестры, оправдать ее, надавить на жалость. Но я предателей не прощаю, так как Аня была дочерью, убить ее не мог. А вот делать вид, что ее не существует, было мне по плечам. Я ее не гнал, не проклинал, не трогал, она сама всегда следовала за мною по пятам, как тень. В начале просила ее простить, потом смирилась со своей участью быть отвергнутой.

Алю я нашел быстро. Благодаря, Шерхану. Он прислал смс с адресом. Я, блядь, чуть не свихнулся от ревности, понимая, что до окончания срока еще есть время, но эта хитрая жопа ведь могла просто ошиваться возле моей девочки, мозолить глаза, завлекать.

Был порыв сразу же рвануть в Америку. Но тут меня ждало препятствие в виде собственных детей. Они меня без присмотра никуда не отпускали, даже в больницу я ездил в сопровождении Малика и кого-то из сыновей или Анны.

Али, став во главе концерна, за два года возмужал, Азамат от него не отставал, они вдвоем даже дышать не давали без пристального наблюдения. Если Анна меня опекала по-женски, то эти двое по-мужски, контролировали каждую встречу с врачами, разговаривали с ними, решали текущие дела не только бизнеса, но и личные. Заставляли меня сбрасывать агрессию в плаванье, в долгих пеших прогулках, всегда были рядом. Могли болтать между собой, обсуждать дела, втягивали меня в рассуждения, иногда злили этим, но привычка держать руку на пульсе во всех сферах никуда не делась. Поэтому бизнес я обсуждал с ними с большой охотой, по-прежнему просматривал договора, делал пометки.

И когда я заявил Али, что улетаю в Америку по своим делам, он сообщил, что без разрешения врача я не покину страну. Мы с ним поругались. Конкретно так, с битьем посуды. Ну, это я швырял все, что попадалось под руку. Пришлось, стиснув зубы, согласиться с требованиями сына, пройти обследование, и только после консультации кардиолога и с его одобрением, в сопровождении Малика, мне позволили улететь к Але.