Глава 20. Один день до Хеллоуина

Густой, серый, моросящий туман заглядывает в окно, когда я открываю глаза. Погода снаружи просто ужасная, но я уютно закуталась в несколько одеял. Единственный источник дискомфорта – длинные кружевные рукава, которые всю ночь натирали заживающие царапины на моих руках: у меня так и не было возможности снять свое дурацкое вечернее платье, прежде чем транквилум наконец сработал.

В спальне темно, если не считать рассеянного света, медленно разгорающегося снаружи. Коттедж дремлет вокруг меня с довольным тихим поскрипыванием. Пара бурундуков пробирается по крыше, их крошечные лапки стучат по потолку. Позади себя я слышу тихое размеренное дыхание. Переворачиваюсь и вижу лежащего рядом со мной Мэтью, все еще одетого во вчерашний костюм.

Он крепко спит и выглядит невероятно умиротворенным. Его грудь медленно поднимается и опускается. При таком освещении все в нем кажется мягче. Очертания челюсти не такие резкие, как ночью, губы расслаблены и чуть приподняты в естественном изгибе, которого я никогда раньше не замечала. Нижнюю половину его лица покрывает щетина.

Я подношу к его щеке руку и мягко провожу ею по подбородку, чувствуя, как колючие волоски щекочут мою ладонь. Затем легонько касаюсь носа, лба прямо над густыми черными ресницами. Я в полном восторге оттого, насколько он по-настоящему, потрясающе красив.

Внезапно его губы расплываются в улыбке. Он лениво протягивает руку, хватает меня за пальцы, которые как раз пробегали по его виску, и опускает их к своему рту, где оставляет несколько нежных поцелуев на моей ладони и запястье. Мэтью удовлетворенно вздыхает и затем открывает глаза.

– Доброе утро.

Его голос хриплый и грубый.

– Ты спал в моей постели, – указываю я.

Хотя скорее уж не «в», а «на». Если я сама полностью завернута в стеганое одеяло, то Мэтью лежит поверх него, брюки его костюма и прежде накрахмаленная рубашка помяты.

– Очевидно, да, – усмехается он, оглядывая мою комнату. Мерлин сонно наблюдает за нами со своего маленького расшитого кресла. – Хотя смею напомнить, что ты сама меня об этом просила.

Я прищуриваюсь и прокручиваю в голове предыдущую ночь. Смутно помню, как о чем-то и правда его умоляла, хотя все это подернуто дымкой транквилума.

– Я хотя бы оставалась на месте после того, как заснула? Больше не ходила тенями?

– Как ни странно, ты спала как убитая, – ухмыляется Мэтью. – Я даже пару раз подумывал проверить твой пульс. А вот сам почти не спал.

Он театрально зевает, чтобы подчеркнуть свою безмерную усталость.

Я закатываю глаза.

– Ну больше тебе не нужно страдать. Мне пора вставать. Есть чем заняться.

Прежде чем я успеваю выпутаться из одеял, Мэтью быстро переворачивается, притягивая меня к себе. От неожиданности я издаю тихий вскрик, а затем его губы накрывают мои. И вдруг весь мир снова начинает вращаться, мне становится слишком жарко под этими одеялами, и самые интересные моменты прошлой ночи с ревом всплывают в памяти.

Мои губы приоткрываются, и Мэтью углубляет поцелуй, одновременно страстный и нежный. Его руки путаются в моих волосах, он прижимает меня к себе, как будто нас разделяет слишком большое, на его вкус, расстояние. Я полностью во власти Мэтью, мои конечности и тело скованы одеялом. Но я нетерпеливо – слишком нетерпеливо – отвечаю на его поцелуи, страстно желая провести руками по его волосам.

Но не успеваю я осуществить свое желание, как он отстраняется, переводя дух, и в последний раз нежно целует меня в верхнюю губу. Затем поворачивает голову и медленно начинает водить носом вверх и вниз по линии моего подбородка, при этом его губы мягко касаются моей шеи. Я едва могу отдышаться от столь чувственной ласки.

– И что же могло поднять тебя с постели таким серым утром? – с усмешкой шепчет Мэтью мне на ухо, все еще прижимаясь носом к моему виску.

На мгновение я задумываюсь, зная, что где-то в моем затуманенном сознании есть ответ.

– Безопасность детей Ипсвича, – наконец произношу я с виноватым смешком. Мэтью отрывается от своего занятия и удивленно смотрит на меня.

– Буду честен, – задумчиво говорит он, – это был не тот ответ, которого я ожидал. И к сожалению, это хороший вариант.

Я тихо смеюсь.

– Боюсь, это одна из наших многочисленных традиций.

Пока он не отвлек меня еще больше, я сажусь и высвобождаю конечности из-под одеял. Мерлин приветственно мурлычет и спрыгивает со своей лежанки. Он подбегает и нежно покусывает мне пальцы, когда мои ступни касаются холодного пола спальни.

Первое, на что мне нужно обратить внимание, – на свою одежду. Я вижу раздраженные царапины сквозь кружево рукавов.

– На этот раз никаких особых изменений в гардеробе? – спрашиваю я Мэтью, приподняв бровь. Он усмехается.

– Я обдумывал такой вариант. Но у меня не было оправдания в виде спасения твоей жизни, чтобы снять с тебя одежду. Хотя я могу помочь тебе сейчас, если ты не против.

Он с горящими глазами садится рядом. Я качаю головой.

– Нет. Думаю, я справлюсь сама. Если тебе не трудно, оставь меня на несколько минут.

Он добродушно, хотя и разочарованно кивает, прежде чем подняться с кровати.

– Я буду снаружи, если вдруг тебе понадоблюсь, – говорит Мэтью, подмигивая, и выходит за дверь моей спальни. Я закрываю ее за ним с решительным стуком.

Теперь, когда нас разделяют несколько дюймов дерева, вся моя уверенность улетучивается. Сердце учащенно бьется, стоит вспомнить то, что мы шептали друг другу прошлой ночью. Подбежав к туалетному столику, я беру несколько кристаллов, которые там лежат. Розовый кварц, на который я никогда раньше не обращала внимания, теперь становится моим спасательным кругом. Я мельком вижу себя в зеркале. Мои волосы все еще собраны, но десятки тонких прядей выбились из прически и торчат во все стороны. Мои щеки раскраснелись, а губы слегка припухшие. И глаза блестят, несмотря на полные тревог последние ночи.

– Только не прошлая, – напоминаю я себе вслух, начиная расстегивать вечернее платье. Прошлая ночь была идеальной: я провела ее, дремля под теплыми одеялами в теплых объятиях. Возможно, поэтому так хорошо выгляжу сегодня утром. Просто удивительно, что хороший отдых может сделать с тем, кто давно им не наслаждался.

Я быстро привожу себя в порядок. Отказываюсь от идеи помыться, поскольку Мэтью, без сомнения, воспользуется возможностью, чтобы снова отвлечь меня. Какой бы привлекательной ни была эта мысль, у меня нет времени. Вместо этого я переодеваюсь в теплую, но легкую плиссированную шерстяную юбку и темно-сливовую блузку с пышными рукавами. Не совсем идеально для готовки, но рубашка довольно привлекательно на мне смотрится. Я быстро собираю волосы в косу, а выбившиеся пряди оставляю так, чтобы они красиво обрамляли мое лицо. Мазнув по губам малиновой помадой и сунув кристалл розового кварца в карман юбки, я осмеливаюсь открыть дверь спальни.

В коттедже пахнет свежим кофе. Мэтью сидит в моем кресле для чтения, Мерлин свернулся калачиком у него на коленях, и к этому зрелищу я постепенно начинаю привыкать. Мэтью переоделся в вязаный кремовый свитер и темные джинсы и пьет из моей керамической кружки. На кухонном столе, под шкафчиком для специй стоит мой френч-пресс, наполовину заполненный кофе. Беру немного оттуда и доливаю молоком, наблюдая, как черное и белое смешиваются в светло-бежевые тона. Когда я делаю глоток, не удивляюсь, что на вкус кофе отдает корицей.

Дождь барабанит по кухонному окну. Крыша особняка едва видна сквозь пелену воды. Гадая, встали ли уже Миранда или Селеста, я хмурюсь.

– О чем ты думаешь? – спрашивает Мэтью, подходя ко мне сзади и небрежно прислоняясь к кухонному столу.

– О том, что плохая из меня хозяйка. Мне следовало принести сестрам завтрак.

Мэтью удивленно качает головой.

– Твои сестры взрослые женщины. Они могут сами о себе позаботиться.

Он прав. Но мама огорчилась бы, что гостям в ее доме придется обслуживать себя самостоятельно. В груди вспыхивает негодование. Почему я должна вечно жить с оглядкой на желания матери? За этой мыслью немедленно следуют гложущее чувство вины и уродливый, жалкий призрак горя.

– Что такое? – тихо спрашивает Мэтью, ставя кружку с кофе на стол и подходя ко мне. Мое отчаяние, должно быть, написано у меня на лице.

– Я совершенно запуталась, что должна думать. Обо всем, что произошло на этой неделе. Обо всем, что я узнала о своей матери. О Короле, Что Внизу. А еще о тебе. Я продолжаю метаться между волнением и счастьем, ощущением глубокого предательства, страхом и замешательством.

Мэтью обхватывает ладонями мое лицо.

– Вряд ли кто-то стал бы винить тебя за то, что ты сбита с толку, – мягко говорит он.

– Я все еще скучаю по ней, – шепчу я. Он кивает, ничуть не удивленный. – Но почему? После всего, что она сделала!

Мэтью вздыхает.

– Она не первая, кто обратился к запретным вещам в момент отчаяния. И именно люди, которые боятся темных ремесел, с наибольшей вероятностью им и подвергнутся, – печально говорит он. – Это не значит, что мы не можем любить тех, кем они были прежде: пока их не заразила власть.

– Забавно слышать, как ты ее защищаешь, – отмечаю я.

Мэтью выглядит задумчивым, осторожно убирая несколько выбившихся прядей волос с моего лица.

– Мне кажется, за последние несколько дней я стал понимать ее немного лучше.

– Почему? – спрашиваю я, немного удивленная такой переменой в его настроении. – Теперь, когда ты знаешь, что моя мать не была паинькой кухонной ведьмой, ты ей больше сопереживаешь?

Мэтью громко смеется.

– Ни разу в жизни я не думал о Сибил Гудвин как о паиньке, даже когда считал ее обычной кухонной ведьмой. Я знал твою мать всего несколько дней, но за это время мне стало ясно: она сделает все, чтобы защитить тех, кого любит. Даже если иногда ее заносило. Например, она изгнала юного и невинного колдуна, когда поняла, что он влюбился в ее дочь.

Я краснею, но ничего не отвечаю.

– Я не сомневаюсь, что именно стремление защитить близких заставило ее желать большей власти, – продолжает он. – Могу только представить, в каком смятении она, должно быть, находилась, раз пошла против того, во что верил ее ковен. Отвернулась от всего, во имя чего они трудились.

– Ты бы так сделал? Отвернулся от всего, что знал? – спрашиваю я.

– Чтобы защитить людей, которых люблю? Безусловно, – твердо отвечает он.

У меня не получается его понять. Как ведьма пограничья, я всегда жила в одиночку. Встречалась с ковеном на Белтейн весной и на Самайн осенью, и все. Однако даже в этом случае мысль предать их идеалы, то, что я когда-то считала идеалами своей матери, кажется мне кощунственной и совершенно недостойной.

«Прошлой ночью ты ходила тенями! – напоминаю я себе. – И ты влюблена в некроманта!»

Я смотрю на Мэтью. В конечном счете мне придется сделать выбор и предать идеалы Атлантического ключа, если я хочу быть с ним. А я хочу. Но не могу думать о последствиях сейчас. Мысли слишком мрачные. Вместо этого я обвиваю руками шею Мэтью и притягиваю его к себе.

Я целую его, не сдерживаясь, давая любым страхам или сомнениям относительно следующих нескольких дней растаять… или уйти на второй план. Он обхватывает меня за талию и притягивает к себе, жадно отвечая на поцелуй. Будь моя воля, я бы затащила его обратно в свою спальню, и мы бы не вылезли оттуда, пока Самайн не остался бы далеко позади. Но долг, семья и традиции приковывают меня к моему месту на кухне. С тяжелым вздохом я отстраняюсь от него. Его глаза блестят, темно-каштановые волосы слегка растрепались из-за того, что я перебирала их.

– Спасибо, – говорит он, легко проводя большим пальцем по моим губам.

– Давай приготовим завтрак, – предлагаю я, полная решимости больше не погружаться в мрачные мысли.

Он посмеивается, когда я отворачиваюсь от него и направляюсь к своим шкафчикам. Беру оттуда несколько мисок для смешивания, а с полки для специй прихватываю имбирь, мускатный орех и корицу.

Мэтью наблюдает, как я смешиваю муку, специи, несколько чашек пахты и тыквенного пюре.

– Что это за рецепт? – интересуется он.

– Тыквенные блинчики с корицей, – поясняю я, выпуская несколько яиц в миску и быстро их взбивая.

– И я полагаю, это не только для нас?

Он смотрит на объемы миски. Я качаю головой.

– Если мне повезет, мои сестры будут так довольны завтраком, что не станут ворчать из-за его опоздания.

– Чем я могу помочь? – предлагает он.

Я улыбаюсь.

Мэтью разогревает кленовый сироп, пока я беру сковородку, аккуратно разливаю тесто в формы для блинов в виде тыкв, а потом смазываю получившееся пастой из корицы и сахара.

Мы готовим двадцать блинчиков и две чашки кленового сиропа с пряностями, который Мэтью наливает в керамический соусник. Я нарезаю клубнику на четвертинки и украшаю ими блюдо. Затем выкладываю все это на тарелки и заворачиваю в фольгу.

Несмотря на мои протесты, Мэтью настаивает на том, чтобы самому отнести еду в поместье.

– Нечего бродить под ледяным дождем, – возмущается он, забирая у меня поднос.

– Я не такая хрупкая, как ты думаешь, – раздраженно говорю я.

– Дело не в твоей хрупкости, – усмехается он. – А в том, чтобы предотвратить любой дискомфорт. Для моего собственного удовольствия и душевного спокойствия.

– Дурацкая задача, – ворчу я. – Дискомфорт – это часть жизни.

– Тогда я буду дураком.

Он наклоняется и быстро целует меня в щеку, прежде чем выхватить лодочку с пряным сиропом из моих рук.

Не успеваю я продолжить спор, как Мэтью натягивает пальто на голову и выбегает за дверь. Я смеюсь, когда он взбегает на холм к поместью. Ледяной дождь стекает с его одежды, а от еды поднимается пар. Когда он исчезает за живой изгородью, окаймляющей подъездную дорожку, я возвращаюсь на кухню. Пришло время приступить к выполнению главной задачи, иначе вовремя ни за что не успеть.

С самой высокой полки я достаю свой котел. Шутка, конечно. Так я зову кастрюлю из чистой меди, но это мое самое ценное достояние, не считая трав. Эта кастрюля передавалась по наследству в семье Гудвин на протяжении по крайней мере пяти поколений. И каждый год тридцатого октября она используется для одной определенной цели.

Я ставлю кастрюлю на плиту, но конфорку пока не зажигаю: сперва нужно собрать ингредиенты. Прозрачный кварц, черный нефрит и пирит с туалетного столика в моей комнате. Свечи из чулана: черные для защиты, зеленые на удачу и фиолетовые для мудрости. Наконец я беру свой «Травник» и мамину книгу рецептов, изо всех сил стараясь не обращать внимания на третью книгу от Уинифред, лежащую на моем столе, – гримуар. Нельзя допустить в процессе никаких негативных мыслей.

Вернувшись на кухню, я зажигаю свечи треугольником вокруг плиты и размещаю кристаллы по кругу внутри этого треугольника. Черной солью я намечаю толстые темные линии, соединяющие свечи друг с другом. Я насыпаю в кастрюлю восемь чашек сахара и зажигаю конфорку. Затем добавляю мед с крупной щепоткой ванили. Все это перемешиваю, а затем терпеливо жду, пока сахар начнет растворяться в меде. Через несколько минут открывается дверь и входит Мэтью. Холодный ветерок пощипывает мои ноги.

– Что бы это ни было, пахнет потрясающе, – сообщает Мэтью, втягивая носом воздух. Я не отвечаю, все еще пытаясь сосредоточиться на энергии свечей и камней, уговаривая их просочиться в расплавленный сахар.

Половицы на кухне скрипят – это Мэтью направляется ко мне.

– Я могу чем-то помочь? – спрашивает он, кладя руку мне на поясницу. Я закрываю глаза и наслаждаюсь его прикосновениями.

– Нет, не можешь, – отвечаю я, на мгновение поворачиваясь к нему лицом. – Если в рецепте спутается чье-либо намерение, то заклинание не сработает.

Его брови удивленно взлетают, и он с интересом смотрит на медную кастрюлю. Мэтью не понял, что я творю магию.

– И что же это за заклинание? – интересуется он.

– Карамельные яблоки. В Ипсвиче утром в Хеллоуин устраивают маскарад. Все дети проходят парадом по главной городской площади в своих костюмах, а взрослые раздают угощения. Мы с мамой всегда раздаем карамельные яблоки, приправленные небольшим количеством магии, чтобы защитить детей в Самайн.

– Защитное заклинание для всего города? – восхищенно выдыхает Мэтью.

Некоторое время я молчу. Сахар приобрел темно-янтарный оттенок. Я беру со стола жирные сливки и выливаю их в кастрюлю, затем добавляю несколько кусочков сливочного масла, еще ванили и несколько капель бурбона.

– Не очень мощное: слишком тонко распределено, – поясняю я. Смесь быстро поднимается, горячий сахар вступает в реакцию с холодными ингредиентами. Я усердно ее помешиваю, пока карамель снова не осядет. – Оно не может изменить судьбу в твою пользу, но способно усилить рассудительность, и маленькие дети будут помнить, что нужно посмотреть в обе стороны, прежде чем переходить улицу.

Я слежу за карамелью, периодически помешиваю ее и наконец убавляю огонь. Пока жду, чтобы смесь приобрела идеальный оттенок, сама насаживаю яблоки на чистые палочки. Получается четыре дюжины плодов. На отдельном листе для выпечки я нарезаю горсть оставшихся яблок тонкими ломтиками, раскладываю их плашмя на пергаментной бумаге. Мэтью молча наблюдает за процессом, но его глаза прикованы ко мне. Время от времени, когда я размешиваю карамель, он нежно целует меня в затылок или успокаивающе проводит рукой по моему плечу.

Когда мой кулинарный термометр показывает двести тридцать градусов, я снимаю карамель с огня и разрываю солевые нити, соединяющие свечи. Их пламя гаснет в тот же миг, ритуал заканчивается.

– Вот с этой частью ты можешь помочь, – говорю я Мэтью, перенося кастрюлю с карамелью на кухонный стол и водружая ее на подставку рядом с яблоками. Он присоединяется ко мне и смотрит, как я осторожно беру первый плод с ближайшего подноса, поднимая его за палочку.

– Не стесняйся. Лучше больше карамели, чем меньше. И если раскрутить яблоко вот так, получится прекрасный вихрь.

Я демонстрирую это с первым: наполовину погружаю его в горячую липкую жидкость и вращаю, одновременно вытаскивая из формы, прежде чем положить обратно на поднос.

– А это? – спрашивает Мэтью, указывая на ломтики яблок.

– Это для малышей. Можешь накалывать их вилкой или сбрызгивать ложкой. Любой способ хорош. Важно, что они небольшие и достаточно легкие, чтобы их можно было держать маленькими ручками.

Мэтью моет руки и принимается за дело. Долгое время мы работаем в тишине. Задача усложняется по мере того, как проходит время и карамель в кастрюле густеет. Я не могу снова разогреть ее на плите, так как свечи израсходованы, а кристаллы нужно перезарядить. В результате первые несколько дюжин яблок получаются прекрасными и совершенными на вид, а к последней дюжине или около того по бокам прилипли забавно неровные комочки карамели.

– Когда я был маленьким, мы с мамой делали их каждый Новый год, – признается Мэтью, аккуратно поливая карамелью последние несколько ломтиков.

– Неужели? – отзываюсь я и улыбаюсь, хотя мне трудно представить Мэтью моложе двадцати лет.

Он кивает.

– Мама готовила сласти. «Отравленные яблоки», как она их называла. Я помогал ей их украшать. Они всегда были такими ярко-красными. И ужасно кислыми – кислее любых других конфет, которые я когда-либо пробовал.

Он тихо смеется при воспоминании.

– Чем занимается твоя мама? – спрашиваю я, а сама перебираю в памяти все, что он до сих пор мне о ней рассказывал. Мэтью ни разу не упомянул, что она использует магию. Он приостанавливает свою работу, смотрит на меня и просто говорит:

– Магия домашнего очага.

Я пытаюсь сдержать удивление. Магия домашнего очага – одно из самых древних ремесел, но также и одно из самых простых. Его задача – создание и защита священного домашнего пространства. Моя двоюродная бабушка Кассандра была домашней ведьмой, и мои единственные воспоминания о ней – как она бросала мешочки с травами в камин, а дальше растения уже сами творили свою магию. Ремесло домашнего очага воистину хорошее. Им в буквальном смысле невозможно причинить вред другим.

– Почему ты так удивлена? – спрашивает Мэтью, откладывая последнее нарезанное яблоко.

– Не знаю. – Я пожимаю плечами. – Как-то не думала, что в вашем ковене есть домашние ведьмы.

– То, что Тихоокеанские врата не запрещают никаких ремесел, не означает, что все выбирают более темные. Большинство членов моего ковена идеально вписались бы в Атлантический ключ. Ну, по крайней мере, женщины, – добавляет он, подумав.

– Тогда почему ты выбрал некромантию? – спрашиваю я. Если их ковен действительно такой совершенный и толерантный, как он хочет меня убедить, что привело его к самой темной из всех магий?

– Ах да, – говорит Мэтью, ничуть не удивленный моим вопросом. – Я выбрал теневую магию, – подчеркивает он, и я краснею, что случайно употребила уничижительный термин, – потому что я был старшим сыном Сайферов и от меня этого ожидали.

Я хмурю брови.

– Кто ожидал?

– Мой отец. Ковен. Такова наша традиция. С момента основания Тихоокеанских врат.

– Какая ирония, – говорю я, качая головой. Мэтью вопросительно смотрит на меня. – Ты критиковал отсутствие выбора в Атлантическом ключе, а при этом сам занимаешься навязанным ремеслом, – уточняю я. Наши судьбы так похожи. Мэтью лишь смеется.

– К счастью, у меня к этому природная склонность. В отличие от моего отца, который отчаянно хотел уйти в море и никогда не возвращаться. Он всегда боролся с тенями. Но не я. Я обрел в них свободу. Помню, как на тринадцатый день рождения мне наконец разрешили ходить тенями одному и посвятить себя ремеслу. Это было похоже на…

Он делает паузу, подыскивая нужную фразу.

– Словно в первый раз глотаешь чистый воздух? – заканчиваю я за него, вспоминая все самые счастливые моменты, когда в одиночку собирала травы в своем лесу. Он улыбается мне.

– Совершенно верно.

Все яблоки готовы. Большинство из них красивые и блестящие, но горсть получилась кривоватой и неровной. Прямо как мои любимые бородавчатые дьяволы. Я беру поднос и ставлю его на верхнюю полку холодильника.

– За ночь карамель должна застыть. К завтрашнему утру они будут идеальными, а заклинание заработает в полную силу, – объясняю я, убирая остальные подносы.

– Ну а как ты проведешь остаток дня? – спрашивает Мэтью.

Дождь не собирается прекращаться, но завтра Самайн, «немой» ужин позади, и осталась еще одна задача, которую все же необходимо выполнить. Ее я избегала до последнего.

– Как далеко, ты сказал, простирается эта защитная граница от коттеджа? – уточняю я у Мэтью.

– На несколько миль. А что? – спрашивает он.

Получается, практически на границе.

– Нам нужно отправиться в лес. Пришло время украсить могилы.