41

Алина

Лежу на кровати уже несколько часов и смотрю в пустоту. Больно. Слишком больно вспоминать всё то, что я когда-то прожила с Кириллом. Но ещё больнее принимать свои чувства в настоящем. Вспоминать нашу близость. Те эмоции, ощущения, мысли… Они дарили безграничное счастье тогда, и душат хлеще любой удавки сейчас…

На белом потолке моей скромной съёмной квартиры видны желтоватые разводы. Сосредоточено вожу взглядом по контуру каждого, фантазируя рисунки. Вот передо мной одноухая мышка с семенем в лапках. Семечка скорее всего тыквенная — слишком уж большая. А дальше идёт пушистая коротконогая овечка. У неё неестественно большой глаз и сразу четыре уха. Невольно поднимаю руку, закрывая пальцами лишние разводы. Да, вот теперь гораздо лучше.

Поднимаюсь с кровати, на негнущихся ногах подхожу к старенькому столу-книжке. Беру блокнот, в котором писала все важные адреса, перелистываю страницу и щелкаю авторучкой. Зарисовываю силуэт мышки. Пальцы словно начинают жить собственной жизнью. Маленькое пушистое создание получается грустным. Она испуганно утыкает носик в крошечные лапки, а вокруг появляется клетка. Всё, мышка заперта. Снова листаю. Рисую окно, за которым бушует ливень. Крупные капли стучат по стеклу, я словно слышу звенящие порывы ветра, раскачивающие одинокое дерево по другую сторону рамы, шелест листьев… А перед окном появляется девушка. Она стоит, прислонив плечо к стене, голова опущена. Её лица не видно, но напряженная поза, в которой застывает её тело, выдаёт пустоту и одиночество, поглотившие её. Вглядываюсь в этот образ достаточно долго и вижу себя. Девушка буквально оживает на листке, становится реальной, выражающей моё настоящее. Я одна. Тону в своих воспоминаниях, но не спешу в реальность. Ведь реальности у меня нет. Она украдена ложью, в которой меня поселили…

Грустно улыбаюсь, откладывая блокнот в сторону. Думать не думала, что умею так рисовать. Оказывается, умеют руки. С минуту вглядываюсь в них, будто впервые вижу. Ровные тонкие пальцы, слабый рисунок линий на ладонях. Интересно, если показать мою руку хироманту, он сможет увидеть мою судьбу? Весь тот кошмар, что со мной приключился…

Как он? Я впервые позволяю себе пустить в свои мысли этот вопрос. Прошла неделя с тех пор, как я уехала из его квартиры. Он не пытался со мной связаться. И правильно. Тонкую нить, связывающую нас с самой первой встречи, разорвали мои собственные воспоминания. Безжалостно, резко и до сумасшествия больно…

Номер в отеле, который был закреплён за Кириллом, продолжал пустовать. Аренда номера оплачена до конца месяца, но в нём до сих пор никто не появился. Каждый день, приходя на работу, я ожидаю, что кто-то из его людей явится ко мне, чтобы забрать остатки вещей. Честно говоря, я боюсь этого до безумия…

Мои размышления прерывает громкий звонок в дверь. Медленно поворачиваю голову в сторону прихожей. Никто не знает адрес моего нового места жительства. Никто кроме Полины. Но она ушла от меня всего пару часов назад, и не собиралась возвращаться. Может быть, забыла что-то?

Прочищаю горло и плетусь к двери. Глазок очень старый, собственно как и дверь, замазанный белой краской, и я ровным счётом ничего не вижу.

— Кто? — спрашиваю громко, прислушиваясь.

— Кирилл.

Кирилл… Хмурюсь, отказываясь принимать действительность. Разве он может быть здесь поздним вечером? Нет! Вероятно, мне послышалось. Пауза затягивается и по ту сторону снова раздаётся его взволнованный голос:

— Женя, пожалуйста, открой! Нам нужно поговорить.

Прислоняюсь лбом к деревянному холодному полотну и выдыхаю. Ошибки нет, это голос Кирилла. Такой красивый, проникновенный и… родной.

— Женя, пожалуйста. Я не уйду, пока мы не поговорим.

Нет-нет, держать его под дверью я не намерена. Кручу замок и отворяю. Практически сразу ловлю его взгляд. Несколько мгновений в нём плещется тревога, но она быстро сменяется проблеском облегчения. Будто Кирилл сомневался, боялся, что я не открою ему.

— Привет, — улыбка на чувственных губах кажется вымученной, усталой.

Сглатываю и киваю в ответ.

— Я могу войти?

— Да, — короткое слово слетает с губ нервно и хрипло.

Открываю дверь шире, пропуская его в прихожую. Кирилл делает шаг, равняясь со мной. Нос щекочет запах его духов. Мой любимый запах. Отшатываюсь, непроизвольно прикрывая рот пальцами. Живот стягивает в тугой узел. Тушуюсь, не могу даже взгляда поднять. Он же, напротив, глаз с меня не сводит, от чего лицо начинает гореть.

— Мой адрес тебе дала Полина? — спрашиваю я, стараясь справиться со смущением.

— Можно сказать и так, — тихо ответил он. — Еле выпросил. Под честное слово, что не посмею тебя обидеть.

— Она у меня такая… — киваю, заправляя волосы на уши.

Кирилл вздыхает, продолжая попытки поймать мой взгляд.

— Вчера я говорил с Егором, — произносит он тихо, выдерживая паузу. Это работает, я поднимаю голову, попадаясь в омут его глаз. — И знаю, что ты увидела в ту ночь… — Делает шаг ко мне, тянет руки, но, наткнувшись на мою напряжённую позу, не решается коснуться. — Женя, я не представляю, как тебе доказать, вырвать этот кошмар из твоей памяти, но… чёрт меня дери, я никогда бы с тобой так не поступил!

Молча смотрю в его благородное лицо. Воспоминания о той ночи вызывают в груди жжение и боль, словно от ожога. Кириллу не нужно ничего доказывать, я признаю фарс той холодящей кровь картинки, которую мне умело нарисовали. Но что это меняет в действительности? Ничего. Кирилл женат. И Анжела ждёт их общего ребёнка.

Он словно мысли мои читает. С болью закрывает глаза, зарываясь пальцами в волосах, и тихо произносит:

— Это ничего не изменит. Я не останусь с ней ради малыша. Только не после того, как узнал обо всём, что они заставили тебя пережить.

— А я-то тут причём? Всё это в прошлом, которое уже не изменить.

— Верно, — кивает Кирилл, осторожно касаясь моей руки, и шагает ещё ближе. Его близость опьяняет, спутывает мысли. — Но мы можем исправить настоящее.

— Ты станешь отцом… — упрямо повторяю я. — Вот твоё настоящее. Я не могу отнимать у ребёнка отца.

— Господи, Женя! Ты не слышишь меня? Я не передумаю, даже если ты оттолкнёшь меня.

— Но ведь ребёнок ни в чём не виноват, Кирилл! — возражаю я.

— Вот именно, не виноват. У него будет отец, отказываться от него я не собираюсь.

— Так нельзя.

— По-твоему лучше, если он будет жить в семье, где царят вечные скандалы, и родители живут каждый своей жизнью?

— Я этого не говорила.

— В таком случае, позволь мне самому решать… — он касается моей щеки ладонью.

Непроизвольно закрываю глаза и тянусь ближе. Кирилл это чувствует, обхватывает мою талию и прижимает к себе, другой рукой скользит по щеке к волосам, склоняется, касаясь губами моего виска, и замирает. В этом объятии столько отчаяния, порыва удержать, что мне хочется успокоить его, обнять в ответ. Сдерживаюсь. Потому что не знаю, как поступить правильно. Всё слишком сложно…

— Всё своё детство я был свидетелем ненависти родного отца к моей младшей сестре. — Говорит Кирилл приглушённо. — Что бы она ни делала для него, что бы ни говорила, это уходило в пустоту. Он даже не пытался её услышать, понять, полюбить. Сколько себя помню, я сглаживал между ними конфликты, брал на себя вину за любые её провинности. Боялся, что однажды он просто сошлёт Милану в какую-нибудь зарубежную школу-пансион, лишь бы с глаз подальше. Не раз задавался вопросом, почему он так обращается с ней? Ведь вторую свою дочь он был готов на руках носить. Ответ был зарыт слишком глубоко… Лишь когда Милана выросла, она сама смогла выведать причину этой беспричинной ненависти. Моя сестра оказалась отцу не родной. Дед уже в те времена был достаточно влиятельной фигурой и слишком боялся осуждения общественности. Поэтому после смерти моей матери, он вынудил отца воспитывать девочку как свою дочь. Думал ли он тогда, что поселит Милану в настоящий ад при жизни? Нет. До конца своих дней он считал, что поступает правильно. Но не всегда то, что мы считаем правильным, служит во благо нашим близким.

Слушаю его, а в горле ком. Возможно Кирилл прав, но даже сознавая это, решится на отношения с мужчиной, жена которого ждёт ребёнка, кажется кощунством. В первую очередь, для этого ребёнка.

— Что ты хочешь от меня, Кирилл? — спрашиваю я отчаянно, когда он вновь касается моего виска губами, затем волос.

— Дай нам шанс… — шепчет он. — Я не обещаю, что будет легко. Из-за беременности Анжелы у меня связаны руки, мне просто не позволят получить развод.

— Что? — удивлённо переспрашиваю я.

Отстраняюсь, насколько позволяет его крепкое объятие. К подобному исходу событий я готова ещё меньше…

— Я постараюсь решить эту проблему, — быстро говорит Кирилл. — В любом случае, жить с супругой под одной крышей меня обязать не могут. Сейчас я живу отдельно, Женя. Впредь это так и останется.

Его оправдания кажутся такими безжалостными, неправильными, грязными… Господи, как принять верное решение? Как переступить через мораль? Принять правильными поступки, которые я всегда считала неприемлемыми в отношении других людей? Надавливаю ладонью ему на грудь, стараясь высвободиться. Кирилл нехотя поддаётся. Выдыхает и зажимает пальцами переносицу.

— Прошу тебя хотя бы подумать. Я понимаю, это не просто… Но ведь по-другому мы не сможем… Не сможем быть друг без друга…

Делаю шаг назад и киваю. Спина покрывается мурашками от его последней фразы. Мне страшно. Действительно страшно, что его слова могут быть правдой. Что я не смогу без него…

— Хорошо, Кирилл. Я подумаю… — отвечаю хрипло, обнимая себя руками. — Только прошу, не дави на меня, не торопи. Мне действительно нужно это время.

Он поднимает перед собой руки, горько улыбаясь, и произносит:

— Я буду ждать, сколько потребуется. Обещаю…