Глава 26

Ну а после уроков у нас состоялось комсомольское собрание, на котором не оказалось кое-кого для меня все еще очень важного — потому что мы в ответе за тех, кто нас отшил. В формальной части, само собой, никого ни о чем спрашивать не стал — неуместно, а вместо этого внес предложение отправить всех учеников нашей школы на экскурсию в Ленинград за счет композитора и писателя С.Ткачева на зимних каникулах. Отвергнуто единогласно!

— Ребята... — вздохнул я и рассказал, насколько мне стыдно, что за песни платят вот столько, поделился теорией о том, что так и задумано, чтобы творческие единицы помогали Родине решать проблемы на местах и всячески помогали окружающим по мере сил, а еще — мне было бы невероятно приятно, если бы вы, ребята, согласились.

Переголосовали — единогласно!

Следующий вопрос повестки — организация выставки работ Нади Рушевой в честь октябрьских праздников. Выделили под это дело фойе первого этажа и коридоры второго. Единогласно!

Вопрос финальный — организация конкурса патриотической песни среди «спецучеников» на базе нашего актового зала. Катя Солнцева (которая быстренько освоилась в качестве гиперактивной комсомолки и даже завладела постом старосты нашего класса — не исключаю, кстати, что ей немножко в этом помогли, чтобы Сереже было привычно) вынесла на голосование предложение назначить главой судейской коллегии писателя и композитора С.Ткачева. Принято большинством голосом, С.Ткачев от голосования воздержался, но самоотвод не взял, потому в жюри добросовестно отсидит.

По окончании собрания отловил старательно прячущую глазки, стремящуюся как можно скорее убежать Катю.

— А где Сойка?

— В Японии, — отводя взгляд, сочувственно вздохнула она. — Родители увезли, ее отец теперь в нашем посольстве работает.

— Спасибо, — слабо улыбнулся я.

— Да не переживай ты, — попыталась она меня утешить. — Она сама виновата!

— Каждый сам свою судьбу куёт, — для порядка кивнул я.

Настроение — нефть. Странно — приемная бабушка и хороший человек погибли, дед обгорел и ослеп на один глаз, а мне как бы и нормально было: эти персонажи у нас хранятся в папке «полезные активы», как бы цинично это не звучало. А Саяка — в папке «для себя». Вот «для себя», мне, похоже, лучше стараться брать от новой жизни поменьше. Теперь девочка будет доучиваться в японской школе — сиречь, социальном аду, где ходят строем и стригутся с погрешностью +— сантиметр. А кто ее родители в глазах соотечественников? Верно, максимального уровня предатели. Да ее же сожрут! Ой долбо*б ты, Сережа, поиграл в японскую жену. И ведь все, никак ничем не поможешь — тут ее хотя бы не трогали. Не дружили, конечно, но привет-пока и общеклассные активности ей были обеспечены. Тоже, конечно, такое себе, но это, б*ядь, не ведро воды на голову и разрисованные пожеланиями сдохнуть парты. Выдержи, Соечка, очень тебя прошу, и прости за все, ладно?

До вечера ходил как в воду опущенный, Таня рассказала родным в чем дело, а я не выдержал и позвонил в МИД — да, Каташи Ичирович после такого решил, что полностью «потерял лицо» и увез семью. Да ему даже «Москвич» контейнером отправили. Все еще никаких оправданий для счевшего жену-японку замечательной идеей малолетнего попаданца. На*уй, спокойствие и равновесие — не могу я себе позволить голову пеплом посыпать, деструктивно, гребаная польза теряется. Очень удобно конечно я устроился: «какие с меня взятки, если все ради Родины?». А впереди-то что, если за год с небольшим я выхватил уже вот столько? Надо было в фентези перерождаться, становиться богом и строить магический коммунизм.

— К Вилке пойду, — известил я родных, получил в ответ понимание, не забыл позвонить охране, отказался от транспорта — ну надо проветриться! — и пошел знакомой дорогой, игнорируя следующих позади КГБшников.

Ныть не буду — нафиг, недостойно, вон сейчас тортик куплю в кулинарии, и приду с широченной улыбкой. А чего мне, Электронику?

Из-за двери любимого столового прибора раздавалась зарубежная музыка. Магомаев, да, с песней Un-Break My Heart [ https://www.youtube.com/watch?v=p2Rch6WvPJE&ab_channel=ToniBraxtonVEVO ]. По нашему радио тоже крутят, но девушка слушает пластинку — англоязычный альбом издавали на «Мелодии», которая на меня последнее время пашет не разгибаясь. Кровь из носу нужен «Совхоз рекордс», со своим маленьким пластиночным заводиком, чтобы получить в итоге полный цикл производства интеллектуальной собственности и не отвлекать госпредприятия от реально важных дел — им еще дедовы Генсековские речи печатать.

Окончательно вытряхнув мрачняк из головы, позвонил.

Вилка открыла в неожиданном выцветшем старом халатике, на голове — бигуди, на лице — огуречные нашлепки. И какая потешно-неловкая мордашка! В "неглиже" увидел, да?

— Ржака! — оценил я. — Можно в гости?

Отвесив щелбан за «ржаку», Вилка с теплой улыбкой посторонилась:

— Разве я когда-то была тебе не рада?

— Поначалу, — напомнил я.

— Да ну тебя, — отмахнулась она, взяла тортик и понесла его на кухню, откуда, пока я разувался и слегка раздевался, раздался шум воды и «чирк» спичкой — чайник поставлен.

В комнате мы появились одновременно, уселись на диван, я положил руку на любимую коленку, Виталина прислонилась к плечу и мягко спросила:

— Вредно в школу ходить, да?

— Скалку офигенную сделал, — похвастался я. — Мама радуется, отчим трепещет и клянется вести себя хорошо.

Девушка хихикнула и начала гладить меня по волосам:

— Не хочешь жаловаться, да?

— Вообще не хочу, — покачал я головой. — Я знаю, что ты поймешь правильно, не осудишь и вот это вот все, но здесь — действительно не хочу. Я тебя люблю, Виталина, и пришел только поэтому. Да, шел мрачный, но это у двери закончилось.

— Любишь, значит? — улыбнулась она.

— Мечта же, — улыбнулся я в ответ. — А как мечту не любить? Замуж пойдешь за меня через два года?

— Ааа?! — подскочила с дивана почему-то сильно удивившаяся Вилка.

— Обидно даже как-то, — вздохнул я.

— Я согласна! — поспешила она меня успокоить. — Просто я правда не ожидала!

— Ну и хорошо, — улыбнулся я ей.

— Журнал увидел? — смущенно спросила она.

— Какой? — не нашел я связи.

Виталина залезла в стенку, достала оттуда глянцево блестящий буржуйский журнал и показала мне разворот с репортажем о свадьбе Магомаева и Насти, состоявшейся в ресторане на вершине Эйфелевой башни.

— Дорого-бохато, — оценил я просто отвратительно-«элитные» фотки гостей и убранства. — Такого не обещаю, извини, я вообще за бугор не хочу ездить как можно дольше. В идеале — не ездить вообще. Все отечественное — целиком в твоем распоряжении.

— В «Прагу» не хочу, — поморщилась Виталина.

— Колхоз, да, — покивал я. — А что поделать, если «сливки Москвы», по-сути, деревенская знать?

Девушка залилась счастливым смехом, нежно меня расцеловала и пообещала:

— Сейчас вернусь.

И ушла в ванную, надо полагать, смывать косметическо-укрепляющее.

А разве могло быть по-другому? Вилочку я терять не хочу, а значит нужно постепенно ее от себя отдалять туда, где спокойно и безопасно. Например — воспитывать наших детей, а мне будет достаточно пары КГБшных громил.

— Изменять же буду, — тихонько вздохнул я.

Прямо невовремя, потому что вода как раз стихла, а слух у девушки, как и все остальное, совершенно нереалистичный.

— Мне-то чего? — фыркнула она, появившись в комнате без штукатурки и огурцов, но все еще в бигуди. — Хочешь на кого похуже размениваться — пожалуйста, но будешь наказан неделей отлучения от этого… — эротично провела ладонями по груди, талии и бедрам. — Идеального тела.

— Ох и велика цена! — неподдельно ужаснулся я. — Отличный повод быть крайне осмотрительным.

— И с кем ты мне собрался изменять? — вкрадчиво спросила она, сев мне на колени и обняв за шею.

Поцеловав ее шейку — выше не дотягиваюсь — честно ответил:

— Имею нехорошие позывы к приемной сестре.

— Да ты извращенец! — приложила меня Виталина, «испуганно» прикрыв рот ладошкой.

— Нет мне прощения, — покаянно вздохнул я.

— Она красивая девушка, — погладив меня по волосам, спокойно признала она. — Может лучше жениться на ней, а изменять — со мной?

— Я обещал нас не хоронить, — вздохнул я. — Но терять тебя вообще не хочу. Прости, но «первая леди» из тебя получится образцово-показательная, поэтому подвергать тебя опасностям в какой-то момент придется перестать. Прости.

— Не извиняйся, глупый, — прижав меня к себе покрепче, прошептала она. — Может быть воспитывать детей не так уж и скучно?

— Прямо тихонько себя ведем тогда ближайшие два года, — выдал я инструкции. — Пули не ловим, не взрываемся, не травимся. Ок?

— Ок! — хрюкнула она.

Долгий, скрепляющий договоренность поцелуй, переходящий в не менее долгий и не менее приятный процесс на разложенном для удобства диване, который пришлось со смехом прервать, чтобы выключить засвистевший на кухне чайник. Продолжили, отдышались, и Виталина указала на телек:

— «Берегись автомобиля» сейчас будут показывать.

— Посмотрим! — вполне охотно согласился я.

Под чай с тортиком посмотрели кино, и пошла отбивка «Времени».

— Прошлой ночью произошло ужасное, — мрачным тоном заявил диктор. — В ходе попытки государственного переворота совершено покушение на Генерального секретаря ЦК КПСС Юрия Владимировича Андропова.

— Не стали вилять, — одобрил я грозное словосочетание «попытка государственного переворота».

— Взрывное устройство под автомобиль Генерального секретаря было установлено предавшим доверие народа сотрудником Девятого отделения КГБ. Инициаторами попытки убийства законно избранного Генерального секретаря выступила группа предателей из ЦК во главе с Председателем Президиума Верховного Совета СССР Дмитрием Степановичем Полянским.

Диктор сделал паузу и предельно грустно посмотрел в камеру — вот мол, товарищи, какая жесть творится.

— В результате подрыва автомобиля погибли жена Юрия Владимировича Татьяна Филипповна Андропова и его личный водитель Александр Николаевич Лукин...

— Вот и познакомились, дядь Саш, — прошептал я.

Виталина ласково погладила меня по голове.

— Сам Генеральный секретарь в тяжелом состоянии был доставлен в реанимацию с травматической ампутацией пальцев левой руки: безымянного и мизинца, осколочным ранением бедра и ожогами лица и головы четвертой степени. Врачам удалось спасти жизнь Юрия Владимировича, и в данный момент он уже пришел в себя. В нашу студию поступило видеообращение товарища Генерального секретаря к народу и соратникам по классовой борьбе. Товарищи, — вдруг вздохнул диктор. — Согласно должностной инструкции, сейчас, впервые в истории Советского телевидения, я должен попросить беременных женщин и детей отвернуться от экранов, на которых появится Генеральный секретарь.

Появилась ярко освещенная палата — никаких цветов и телеков, но присутствуют двое врачей в «стерильно-ожоговой униформе». Камера установлена перед кроватью, на которой сидит укрытый по пояс, одетый в больничную пижаму человек с замотанной в несколько пропитавшиеся сукровицей бинты головой. В руках — капельницы, а повязка оставляла открытой правый, красный от полопавшихся капилляров, глаз и губы: левый край рта покрыт коркой.

— Здравствуйте, товарищи! — хрипло, но твердо и уверенно произнес он в камеру.

— Вот сейчас нужно было брать крупный план лица, — остался я недоволен работой оператора. — Вон кожа в углу рта треснула, кровь течет, но если телек черно-белый и мелкий — хрен разглядишь.

— Враги отняли у меня любимую жену, которая много десятилетий была мне верной боевой подругой, — медленно выговорил Андропов.

Какой голос! Словно вой ледяных колымских ветров — до мурашек вдоль позвоночника, и это притом, что вот этого мужика я успел узнать получше многих десятки лет проработавших с ним сослуживцев.

— Враги отняли у меня пальцы, — показал забинтованную ладонь. — Отняли глаз. Но не смогли отнять главного — любви к Родине и преданности нашей Идее! — в голосе появился лязг танковых траков и чеканящие шаг пехотные шеренги, губы исказились в хищном оскале. — Попытка от меня избавиться — главное подтверждение того, что мы с товарищами ведем страну правильным курсом, подготавливая масштабные экономические реформы, которые начнем воплощать со следующего года. И я знаю, о чем все думают — а если настоящий Андропов кормит червей, а нам показывают ряженого? Вы совершенно правы, товарищи — как бывший работник Комитета Государственной Безопасности, подобное недоверие я могу только всячески приветствовать! По словам врачей, мой вид сейчас способен напугать кого угодно, и я приношу свои искренние извинения всем, кто увидит меня таким. Обещаю — официальные портреты перерисовывать не будем, потому что в школах и детских садах негоже вешать страшилки, — улыбка стала ярко выраженно человечной. — Савелий Антонович, помогите, пожалуйста, убедить товарищей, что Юрий Владимирович Андропов действительно жив.

Доктор подошел и начал аккуратно разматывать бинты, кое-где — с кусками кожи, вызывая ручейки свежей сукровицы.

Аккуратно взял ладонь Виталины в свою. Она благодарно сжала пальцы. Помнит собственные ожоги, и смотреть на такое ей хуже вдвойне.

Сначала появилась украшенная жуткими, полопавшимися волдырями, лысина. Следом — наполовину обожженный лоб. Далее — пугающая пустотой глазница. Левая щека — сплошное месиво, равно как и подбородок.

— Чем же тебя накачали, деда? — наконец-то сломавшись, простонал я, из глаз потекли слезы. — Он же вообще говорить в таком состоянии не может!

— Тщщ, — ласково шикнула на меня Вилка и мягко обняла.

Бинты покинули голову Генерального секретаря, оставив податное население наедине с изуродованным лидером сверхдержавы.

— Савелий Анатольевич, могу я попросить у вас зеркало? — вежливо произнесло больше похожее на нежить, чем на человека, существо.

Кивнув, врач выдал запрошенное.

— Что ж, — пожал плечами Андропов, отложив зеркало. — В некоторой степени мое теперешнее лицо можно считать живой иллюстрацией законов диалектики.

Виталина, даром что сценарий (потому что все по «медийной стратегии») сама печатала, нервно хохотнула. Значит в жилищах по всему СССР реакция будет как надо — до хохота сквозь слезы облегчения.

— Товарищи, прошу у вас возможности немного отдохнуть, — тоном, словно предназначенным для лучших друзей, попросил мой бедный дед. — Клянусь — как только я немного окрепну, сразу же примусь за работу, — клятва лязгнула автоматным затвором. — А после… — он издал тихий смешок, широко улыбнулся, игнорируя образовавшуюся в корке на левой щеке глубокую трещину, и предельно жизнерадостно пообещал. — Жить станет лучше, жить станет веселее!

— До мурашек, — поежилась Виталина.

— Всем дрожать, мрази! — рявкнул я, вымещая накопившееся за эти дни. — Вот это дед дал! Да я и на пять процентов такого актерского мастерства не рассчитывал — а он, весь по уши в морфии, в шоковом состоянии, при потерянной любимой жене и куче травм выдал вот это!

— Юрий Владимирович всегда славился профессионализмом, — с умиленной улыбкой одобрила девушка мою гордость за старшего родственника.

Диктор забубнил про «попрощаться с погибшими можно…», и я выключил телевизор, пояснив:

— Прощаться пойду обязательно, но мне все равно адрес скажут.

— Не оправдывайся, Сережа. Ты — совсем не циник, и я вижу, как тебе больно, — утешила Виталина.

— Х*ли там мое больно, — отмахнулся я и зевнул. — Догнала-таки усталость. Можно у тебя заночую?

— Еще спрашиваешь! — широко улыбнулась она.

* * *

В Советском союзе понятие «первой леди» фактически отсутствует. Жен не выпячивают — ну а зачем, вон она, рядом постояла, попугала окружающих своим внешним видом (у жены Брежнева это шикарно получалось — он ее даже сам «Витькой» называл, настолько у нее гормональный фон в сторону тестостерона ушел) и пошла домой — с детьми сидеть.

Именно об этом я думал, шагая на почтительном удалении от везущего гроб с телом Татьяны Филипповны кортежа и наблюдая совершенно чудовищное количество народа. Да это почти как во время похорон Леонида Ильича! Настоящий феномен, если честно — пышнее жену хоронил только заказчик Тадж-Махала, это ведь гробница. Лица — траурные, но почему-то решительные. И просто совершенно чудовищная тишина — ни шепотка из толпы не доносится, и даже стандартно шумные дети прониклись и солидно сопят носами.

Бредущая в тишине, под играемый оркестром траурный марш, бесконечная вереница укутанных в черное людей создавала почти сюрреалистическую картину. Ждем вечером по «Голосам» набросы на тему «принудительно согнали народ хоронить жену кровавого диктатора». Плевать — вот теперь я совершенно ясно вижу, что все проделанное было не зря, и каждый Советский гражданин последует за своим изуродованным, но не сломленным Вождем прямиком в Ад.

Хорошо, что нам туда не надо!