18. И минуты без меня прожить не может

Я возвращаюсь к столу и сажусь на место, где только что сидела. Сажусь специально, чтобы не быть лёгкой целью для поцелуев. Но никаких поцелуев, кажется и не предвидится… Какое-то время мы молчим и играем в гляделки. Он смотрит так, будто сканирует мои мысли. Не знаю, что там происходит внутри Градова, но внутри меня царит полное смятение. Сердце выделывает жуткие кульбиты и даже в ушах начинают стучать молоточки. После вчерашнего разговора мы снова оказываемся один на один. – Значит, смотрите, – наконец произносит он. – Во-первых, я лично вас не подозреваю. Вернее, подозреваю в меньшей степени, чем остальных. Посторонних нет, а он обращается на «вы»… Под ложечкой у меня начинает очень неприятно и тоскливо посасывать. – Но процедуру и протокол для подобных случаев мы нарушать не будем. Ермаков человек опытный и понять его можно. Вы сами вызвались делать эту работу, получили доступы и в тот же день служебная информация стала достоянием гласности. Пусть для нас ничего особо трагичного не произошло, но, тем не менее, наши позиции на переговорах с «Кэнди Стар» теперь будут значительно слабее. И в финансовом плане тоже… Я киваю в знак того, что мне всё понятно. По большому счёту, всё это должно волновать меня только с той точки зрения, чтобы не вернуться обратно к Горбатову. По большому счёту… Но, если быть честной с самой собой, то, что Андрей меня подозревает, хоть и «в меньшей степени», довольно обидно. Глупо. Обида детское чувство, а он меня почти не знает, так что чего обижаться… Но, тем не менее, то, что мне не верит именно он, довольно больно. Казалось бы, с чего? Подумаешь, поцелуй. Мы ведь совершенно чужие люди, но откуда тогда вот это томление и учащённое биение сердца? – Поэтому, – продолжает Градов, – ограничения, о которых я сказал, будут действовать до конца расследования. Необходимые для работы данные вы будете запрашивать у Ермакова. Так что работе ничего не мешает. – Скорость выполнения задания понизится, – говорю я нетвёрдо. – А это, как раз, во-вторых… Задание остаётся в приоритете и эффективность работы по нему снижать нельзя. То есть, ни о каком замедлении и речи быть не может. Это не обсуждается. Сконцентрируйтесь на проекте, а всё постороннее и всех посторонних отодвиньте в сторону. Лучше посидите на рабочем месте, чем бежать на свидание или куда вы там бегаете после работы. Я немного растеряно хлопаю глазами, но он не обращает никакого внимания на моё недоумение. Что-то я упустила… Это он про то, что видел меня с Климом вчера? Это всё типа наказание за легкомыслие или что он там себе вообразил? – И последнее, третье. Послезавтра мы будем встречаться с руководством «Кэнди Стар» и инвестиционным фондом. До завтрашнего вечера вы должны подготовить презентацию о плюсах слияния с частичным иллюстративным прогнозом по одному продукту. Возьмите позицию, по которой существует наиболее острая конкуренция. Детальный анализ на этом этапе не нужен, но убедительность и достоверность необходима. Градов замолкает и внимательно смотрит на меня. – Если вопросов больше нет, – говорит он, – действуйте. Я вас больше не задерживаю. – Есть вопросы, – отвечаю я, вставая из-за стола. У меня в груди будто замерзает всё. Я чувствую обречённую решимость, словно тяну билет на экзамене или прыгаю с парашютом, вроде как будь, что будет. – Есть вопрос. Про свидания. Я вообще-то ни на какие свидания не бегаю, в крайнем случае, лёгкий товарищеский ужин без алкоголя. Но зато я позволяю себя целовать на рабочем месте. Не всем, конечно, пока только один раз такое было. Это как, тоже под запретом? Градов хмурится, и глаза его становятся ледяными, как сталь. – Да, – говорит он. – Под запретом. Можете идти. – Синицкую не забудьте предупредить, – отвечаю я со злостью и иду к двери. У двери я останавливаюсь и обернувшись добавляю: – Надо бы, Андрей Дмитриевич, того, кто этот запрет нарушил, наказать как следует. Я бы даже его плетью высекла. Вот прям самолично. Да так, чтоб он сидеть не мог пару дней. Градов поднимается из-за стола, но я не даю ему шанса высказаться, выхожу в приёмную и закрываю за собой дверь. Там полно посетителей, ожидающих свою очередь. Встречаюсь взглядом с Александрой Германовной. Она смотрит холодно и неприветливо, будто говорит, что здесь люди ждут, томятся, а я там с генеральным развратничаю… Молча захожу в свой кабинет. Очень хочется реветь. И ещё уволиться на хрен и убить кого-нибудь, например Клима. Он, как раз, сидит здесь, меня поджидает. Компьютер мне пока не принесли, а то бы он опять мне чего-нибудь туда запустил. Он тоже злой. Но, если честно, он сам виноват, не нужно было мне в трусы грязные ручонки свои совать. – Ну? – спрашиваю я. – Чего надо? Трепаться некогда, работы выше крыши. – Вот ведь ты какая! Привела к вурдалакам, а сама в кусты! – повышает он голос. – Какие ещё кусты? Тебе голову что ли отбили? Кто кстати? – Кто?! Родитель твой, Сергей Михайлович. – Так кто тебя просил бухать с ним? За что, если не секрет? – За советскую власть, – зло отвечает Клим. Я смотрю на его руку. – Скажи ещё, что повязку Зинка наложила… Он красноречиво молчит. – Ну хоть что-то позитивное за день… А чего такую огромную? Данька руку отрезать пытался? – Смешно ей! Клим встаёт и подходит ко мне. – Езжай в травму, – говорю я, – снимок сделай, а то останешься на всю жизнь с оттопыренным мизинцем, все алкаши будут за тобой строем ходить. – Поеду сейчас, не хотел пьяным у врачей появляться, стрёмно… – Надеюсь, пальцы ещё не начали срастаться и ломать по новой не придётся. – Хорош стращать. Ты мне, короче, должна теперь. Поняла? Подойдя максимально близко, он практически тычет мне в грудь здоровой рукой. – Смотрите, какой неугомонный. Ты вчера разве не сполна получил? Мне кажется я все свои долги перед тобой на годы вперёд закрыла. На моих словах о неугомонном Климе, полученном сполна и закрытых на годы долгах дверь резко распахивается и в комнату входит Градов, прям минуты без меня прожить не может. Он смотрит на нас и взгляд его ничего хорошего не предвещает.