20. Решайте, что теперь делать

Прямо передо мной стоит Жека Губин, местный хулиган, загремевший года два назад за пьяную драку. – А ничё ты такая, чёткая стала, прям ляля. Скучала за мной? – Я что, идиотка по тебе скучать? – раздражаюсь я – С какой стати, Жень? Ты мне брат что ли? Дай пройти. – О-па, заявочка, – цедит Губин и смачно плюёт мне под ноги. – Ты попутала, родная? – Губер, она чё такая дерзкая? Тащи сюда её. Э, слышь ты, соска! Сюда иди! – раздаются нетрезвые голоса. Я его, как облупленного знаю, и на что он способен мне тоже известно. Неприятная ситуация, но я не боюсь. Он, конечно, может отчебучить что-нибудь, чтобы покрасоваться перед дружками, но на меня руку не поднимет. Это я знаю. – Так, Жень, – говорю я тихо, чтобы его компания не могла расслышать, – уйми ты чуханов своих. Ты сам всё попутал, вообще берегов не видишь. Ты ж баклан, хулиган, шнырь, как там у вас говорится-то… А строишь из себя положенца. Ты прям смотрящий, да? Законник, наверное. Иди с глаз, не понтуйся и не зли меня, а то батя мой, сам знаешь, только имя твоё услышит, отправит обратно на зону. Или в больничку. Ты же меня понял, да? Ещё раз так плюнешь, кстати, или такой вот подкат дешёвый устроишь, я тебе не позавидую тогда. Отойди с дороги и забудь моё имя. – Ты в натуре, чикса, базар фильтруй! – взвивается Губин, но путь мне освобождает. – Э, сюда иди! – вторят ему дружки. – Я те в натуре, кругосветку устрою, бля. Слышь, если тебя увижу с кем, рога поотшибаю, нах! – в бессильной злобе кричит Жека Губер. – Ты поняла в натуре, бля?! Ты, мурка легавая, в натуре! Боится родителя моего, тот опером был. Сейчас папа, конечно, не работает, но связи у него остались, друзья до генералов дослужились. Впрочем, он и без связей может так вздуть, хоть и с одной рукой, что мало не покажется. Клим, вон, в курсе… Инцидент с Губиным не особо меня трогает, сколько их уже было. Но вот мысль, что все мужчины по какой-то непонятной причине думают, что имеют на меня право – от босса крупного холдинга до дворовой шпаны – ввергает меня в уныние. Что со мной не так? У меня что, на лбу написано «делай со мной, что хочешь»? Эта мысль настолько меня поражает, что я весь вечер нахожусь в её магнитном поле, не обращая внимания на домашних и их расспросы о самочувствии Клима. – Ты сегодня как зомби, – замечает бабушка, когда мы ложимся спать. – На работе чего случилось или в Климушку влюбилась? – Тьфу-тьфу-тьфу. Что ты, ба. Размышляю просто… над презентацией… А ты не знаешь, где папина плётка? – Нагайка что ли? В кладовке её вчера видела, а тебе зачем? – Да так, просто спросила… – Ну ты даёшь, Кать. Замуж тебе надо. – Не уверена… Ладно, бабуль, спокойной ночи. . Утром первым делом я иду в кладовку и разыскиваю кожаную плётку. Папе когда-то её подарил приятель, помешанный на казачьем прошлом своих предков. Вещь классная, но папе она была без надобности и валялась без дела долгие годы. Когда я училась в школе, мне эта добротная и невероятно красивая плеть очень нравилась и я частенько использовала её в борьбе с лопухами, обильно растущими во дворе за гаражами. Я смотрю на нагайку и вспоминаю то упоительное чувство, когда эта увесистая кожаная косица пела и свистела в моей руке. Да, были времена… На работу я прихожу рано и, на удивление, в неплохом настроении. С жаром принимаюсь за презу и слайды прямо поют в моих руках. Получается просто шикарно. Градов заплачет от счастья. Ноги мне целовать будет от благодарности. И инвесторы заплачут, и «Кэнди Стар», в полном составе. Я уже заканчиваю, когда дверь распахивается и в кабинет входит Квазимодо. На лице пренебрежительная ухмылка. Руки в карманах, глаза масляные. Альфач. Как есть альфач. – Андреева, – говорит он, – ждала меня? Можешь не отвечать, знаю, что ждала. Он кривится, выпуская свою мерзкую ухмылочку. Зверёк, по-другому и не скажешь. – Получила люлей со своим Стражниковым? То-то. Скоро ты не солоно хлебавши ко мне в секретутки вернёшься. Уж я постараюсь, чтобы ты здесь не задержалась, всё сделаю, чтоб босс тебя выпнул. И тогда уж я с тобой позабавлюсь. Во все дырочки, помнишь, что я обещал? От заката до рассвета. Двадцать четыре на семь. Я тебе всё припомню, каждый проступок, каждую оплошность. Я свои обещания всегда выполняю. Ты у меня кровью истечёшь, но станешь шёлковой. Так что дрожи пока, предвкушай и помни мой план. – Помню, Валер, помню, – говорю я, поднимаясь из-за стола. – И ты прав, я тебя ждала. Ты не поверишь, как сильно ждала. – Чего? – распахивает он глаза. – Ты совсем тут охерела начальнику тыкать?! Субординацию-то не забывай. – Не забуду, Валер, не забуду. Ты тоже не забудешь, я уверена. Потому что хорошо будет. Мне. И тебе тоже понравится. Ну… я надеюсь, что понравится. – Чего? – повторяет он, понимая, что теряет инициативу. – Куда это ты? Качая бёдрами, обтянутыми узкой юбкой, я прохожу мимо него и, подойдя к двери, плотнее её закрываю. – Андреева, ты прямо сейчас хочешь начать? Ну, так и быть, дам тебе на клык, раз ты так разгорячилась, – пытается он вернуть доминирующую позицию. Я молчу и улыбаюсь. Хищно, соблазнительно, многообещающе. Он сглатывает, не понимая, что происходит, а я открываю дверцу шкафа и достаю нагайку. Я подношу её к лицу и целую рукоятку, не отрывая взгляда от Квазимодо. – Чего?! – в третий раз спрашивает он и вдруг осознаёт, что я не шучу. Я читаю это на его лице, вижу зажёгшуюся искру понимания и моментально вспыхнувшую панику. Да, он паникует и в страхе поворачивается ко мне спиной, пытаясь укрыться от моего возмездия за моим же письменным столом. Э-э-э, брат, а ты не быстрый. Я делаю молниеносный взмах и, восхитительно свиснув, кожаное жало наносит короткий и хлёсткий обжигающий удар по правой ягодице Валерия Горбатова. – А-а-а-а! – орёт он как раненый зверь. Крик у него получается негромким, но мощным и эффектным. Он ласкает мой слух, он звучит как песня и как эпическая поэма о сладкой мести. «Давай, Катюшка! – появляется бабуля. – Кнут не мука, а вперёд наука!» И то верно. Я наношу ещё удар по заднице, Квазимодо захлёбывается рёвом и начинает крутиться на месте, а я успеваю два раза от души протянуть его по спине, как дверь открывается и в кабинет врывается Градов. Глядя на нас он замирает и глаза у него делаются по полтиннику. – Вы что, совсем с ума посходили?! Андреева!!! Какого хрена!!! – Здравствуйте, Андрей Дмитриевич, – смущённо говорю я, опуская плётку. – Это что такое?! – орёт он. Да что ж вы все такие несдержанные… – Ну вы же сами вчера сказали, что решение проблемы теперь в моих руках. – Что ты несёшь?! Какой проблемы?! – гремит Градов. – Я к вам за помощью обратилась, просила защитить от сексуальных преследований Горбатова. – Что?! – воет Квазимодо. – Вы сами видите кто кого преследует! Она сумасшедшая! Идиотка! Нимфоманка! Нет, вы видите что она вытворяет?! Его слово против моего, а у меня в руке отягчающее обстоятельство – плеть. Но ничего, я это предусмотрела. Я достаю телефон и включаю запись: «Скоро ты не солоно хлебавши ко мне в секретутки вернёшься, – звучит голос Квазимодо. – Уж я постараюсь, чтобы ты здесь не задержалась, всё сделаю, чтоб босс тебя выпнул. И тогда уж я с тобой позабавлюсь. Во все дырочки, помнишь, что я обещал? От заката до рассвета. Двадцать четыре на семь. Я тебе всё припомню, каждый проступок, каждую оплошность. Я свои обещания всегда выполняю. Ты у меня кровью истечёшь, но станешь шёлковой. Так что дрожи пока, предвкушай и помни мой план». – Вот, Андрей Дмитриевич, – говорю я и пожимаю плечами, – решайте, что теперь делать…