21. Мёдом намазано

Квазимодо довольно быстро оправляется от испуга и боли. Надеюсь, что ему было действительно больно, а не только страшно. – Фраза вырвана из контекста! – громко и уверенно говорит он. – Она меня спровоцировала на это высказывание и раньше постоянно провоцировала. – Правда? – с презрением в голосе спрашивает Градов. – А изнасиловать не пыталась? – Ну а вот это всё, – Горбатов рисует рукой неопределённую окружность, – по-вашему не является попыткой принуждения и настоящим насилием? Вы же видели, она меня кнутом стегала, как жеребца. – Как барана – вставляю я. – Вот опять! Она никак не успокоится. Я ведь хотел уже вам жалобу писать. – Обратитесь во Всемирную лигу сексуальных реформ. Может быть, там помогут… – цитирует бабуля Остапа Бендера, заставляя меня произнести эту фразу. – Вы слышали?! Нет, вы слышали? Да она же повёрнута на сексе! – Так, помолчите немного, – говорит генеральный, достаёт телефон и набирает номер. – Витя, зайди прямо сейчас в кабинет Андреевой… Да, кое-что случилось. Ждём. Градов обводит нас взглядом и говорит: – Сейчас придёт Ермаков и будет разбираться. – Вот и правильно, вот и хорошо, – щерится Квазимодо. – Я тогда пойду к себе, у меня дел много, а с этой пусть Виктор Михайлович как следует разберётся. Вот же уродец. И как у него это получается? Неужели даже в такой ситуации он сможет выкрутиться и перевести стрелки на меня? – Помолчите, Горбатов, – говорит Градов. – Никуда вы не пойдёте, пока Ермаков не разрешит. – Ну, знаете, – надувается Квазимодо, – это переходит все границы! Вы мой начальник, но не хозяин. «Конечно, не он, теперь я твоя хозяйка», – смеётся бабуля. Понравился кнут? Видать да, раз о хозяине заговорил. Я внутренне улыбаюсь. Признаюсь, настроение у меня после экзекуции просто прекрасное. – И с какой это стати я должен подчиняться Ермакову? Он же не представитель власти. Градов игнорирует его недовольство. – Андреева, – обращается он ко мне, – как продвигаются дела с презентацией? Ты помнишь, что её нужно закончить сегодня? – Уже закончила, Андрей Дмитриевич. Он неуверенно хмыкает и пристально на меня смотрит. – Хорошо. Закончим с этим и продемонстрируешь. Я собираюсь сказать, что могу и сейчас всё показать, но нас прерывает появление начальника службы безопасности. Выслушав суть проблемы, Ермаков с удивлением и даже некоторым уважением смотрит на меня и просит посмотреть мою нагайку. Я протягиваю плётку, которую до сих пор держу в руке. – Шикарная вещь, – говорит он и цокает языком. – Валерий Игнатьевич, больно было? – Ну а вы как думаете?! Конечно! Она совершенно сумасшедшая. Я могу идти? – Я не возражаю, если Андрей Дмитриевич не против, идите. Если нужно будет, я с вами побеседую. Хотя мне, в принципе, и так всё ясно. – Ну вот! – восклицает Квазимодо с явным облегчением. – Наконец-то разумные речи! – Стараемся, – пожимает плечами Ермаков. – Я думаю даже, что всё это вполне можно передавать в органы вместе с другими эпизодами. – Это с какими ещё эпизодами? – недовольно спрашивает Градов. – В последнее время было несколько обращений от женщин с подобными жалобами на Валерия Игнатьевича. – Что?! – выкатывает глаза Квазимодо. – А я почему ничего не знаю об этом? – хмурится генеральный. – Мы проверяли информацию. Не хотел заранее говорить, чтобы зря не возводить напраслину на человека. Зато сейчас можем смело подавать материалы. Статья сто тридцать третья, понуждение к действиям сексуального характера. Полагаю, год ему точно впаяют. Если повезёт, условно. Иначе за его собственную сексуальную неприкосновенность я и гроша ломанного не дам. – Да вы… Не забывайтесь, Виктор Михайлович! Это клевета и преступный сговор! – выкрикивает Горбатов с перекошенным от злобы лицом. – Впрочем, я могу поговорить с потерпевшими, – как ни в чём не бывало продолжает шеф службы безопасности, – может быть они удовлетворятся поркой и согласятся высечь обидчика. Я сам могу с удовольствием исполнить эту казнь. Я фыркаю. Думаю, желающих будет хоть отбавляй. – Клеветники! Жалкие людишки! – кричит Квазимодо. – Это вам с рук не сойдёт! Я на вас в суд подам! Красный, с выпученными глазами, он выскакивает из кабинета. – С его уходом даже дышать легче стало… – говорю я и делаю глубокий вдох. – И сколько там эпизодов? – спрашивает Градов у Ермакова. – Четыре. – Охренеть! Предоставь мне все материалы, я хочу посмотреть. На уголовное дело хватит? – Надо проконсультироваться со специалистами. Вряд ли, если честно. Это я так просто сказал, чтобы он понервничал. – А на увольнение по статье? – Не знаю, Андрей… То есть, Андрей Дмитриевич… – Хорошо. Консультируйся, а потом мне доложишь. Ермаков уходит и мы остаёмся вдвоём. – Ну давай, показывай свою презентацию. Я подхожу к столу и сажусь на своё место, а Градов заходит мне за спину и нависает надо мной, склоняясь к монитору. Я начинаю демонстрировать свои труды, но не могу сконцентрироваться. Что это со мной… близость шефа так действует? Я сосредоточиваюсь на его тонком и волнующем аромате, на тепле руки, лежащей на спинке стула, но никак не на презентации. Он не прикасается ко мне, но я сгораю от тепла, таю, плавлюсь и растекаюсь. – Ты какая-то рассеянная, – негромко звучит прямо над моим ухом низкий, чуть хриплый голос. Да, точно… Рассеянная… и наэлектризованная. По телу пробегает озноб и вместо того, чтобы думать о производстве батончиков, я вспоминаю, как он меня целовал. Под ложечкой тянет, сосёт, в сердце огонь, в низу живота тревожная тяжесть, а перед глазами презентация. «Целовал ястреб курочку до последнего пёрышка», – ворчит бабуля. Кое-как я добираюсь до заключительной части. – Стоп-стоп, а вот это… одну секунду, верни предыдущий слайд… Он тянется вперёд и проводит пальцем по монитору. – Вот это. Прям реально очень круто. Ты где эту цифру взяла? В финансовом отделе или сама подсчитала? А вот это, – тыкает он в иллюстрацию, – вообще бомба. Молодец. Признаюсь, я тобой доволен. Он поворачивает голову ко мне и мы оказываемся на одном уровне. Наши глаза встречаются, и мне кажется я снова вижу в них огонь. Тот самый волнующий и возбуждающий огонь тёмных кофейных опалов, тот же, что и в прошлый раз, когда он меня… Тут дверь моего кабинета распахивается и, прежде чем я вижу кто там, до меня доносится знакомый голос: – Катюха! Ты, говорят, Квазимодо заставила пожалеть… В комнату вваливается Клим. Его широкая беззаботная улыбка вмиг исчезает, а глаза наполняются недоумением. Градов тоже меняется в лице. Огонь в его глазах вспыхивает новой силой, и теперь это гнев. Он выпрямляется и в упор смотрит на Клима. «Если петухи поют не в своё время, быть покойнику», – с азартом шепчет бабуля. Я молча отмахиваюсь. – Стражников! – говорит Градов таким голосом, что мне хочется провалиться на месте. – Вам здесь мёдом намазано что ли?