Глава 10

Глория

Перед тем, как распрощаться с ректором, который оставался жить в доме Аврелия, я поинтересовалась:

- А ваше отсутствие в столице не привлечет ненужного внимания?

- Нет, - улыбнулся Хотс. – Я официально объявил, что еду лечиться на себернийские воды. Меня замещает Вейнель, помните его?

Я помнила. Вейнель был тем еще карьеристом, который спал и видел, как бы забраться повыше и наплевать на тех, кто остался внизу.

- Будем надеяться, что академия устоит, - сказала я. Виктор стоял у двери и смотрел в мою сторону с угрюмой надеждой. Сейчас мы выйдем в темный осенний вечер и пойдем домой. Не сказать, чтоб я сильно разозлилась – чувство, которое появилось во мне после того, как выяснилась правда о напавших грабителях, было похоже на простудную усталость.

Да и что злиться? Я в очередной раз убедилась, что Виктор способен на все, что угодно, ради того, чтобы добиться поставленной цели. Он такой – и либо принимать его таким, либо уходить.

Вот только уйти мне пока некуда. И теперь это было слишком больно – уходить.

- Я рад, что вы мне поверили, - произнес Хотс и покосился в сторону Аврелия: тот ворошил поленья кочергой с самым невинным видом. – Дом уютный, не хотелось бы, чтобы он стал моей могилой.

- Если хотите, то можете остаться на ночь, - предложил Аврелий. – Комнат здесь хватает, а куда-то идти в такую погоду… не самое большое удовольствие.

Я покосилась в сторону камина: огонь трещал там так ярко и весело, что невольно хотелось побыть в тепле и не нырять в осень. Но Виктор отрицательно покачал головой.

- Мы лучше прогуляемся, - ответил он. Я кивнула: да, надо пройтись. Выбить из ума и сердца этот тоскливый озноб.

- Как вам угодно, - улыбнулся Аврелий, и на том мы и расстались.

Осенний вечер был темен и хмур. Хорошо, хоть дождь кончился – в прорывы туч проглянули мелкие звезды, и я устало подумала, что впереди зима, а я ее терпеть не могу. На юге зимы, конечно, мягче, но снег всегда вгонял меня в уныние. Живи без солнечного света среди холода и метелей, жди, когда мир снова двинется к теплу – кажется, этого не дождаться. И даже новый год меня не радовал, несмотря на огромную ель, которую отец ставил в гостиной, и чудесные подарки, которые мастерил прадед.

- Глория, - окликнул меня Виктор, и я спросила:

- Чего еще я не знаю? – горечь дрогнула в груди, подступила к горлу, и я вдруг поняла, что готова расплакаться. – Какие еще меня ждут сюрпризы, скажи сразу, чтобы я не сидела на людях, как дура…

Какая-нибудь из моих однокурсниц сказала бы, что не надо делать горя из пустяка. Подумаешь, хотел ухажер покрасоваться да показать молодецкую удаль – и неважно, что при этом просто купил своих противников. А я-то поверила, что он рисковал собой ради меня, и пошла к нему в больницу, и понесла угощение для раненого.

А раненый был актером, вот и все.

Да, я чувствовала себя наивной дурой, которую оказалось так легко подкупить.

- Больше никаких сюрпризов, - ответил Виктор, и его голос прозвучал искренне и виновато. – Глория, я дурак. Набитый. Прости меня.

- Я подумала, что все-таки могу тебе верить, - ответила я, надеясь, что мой голос не дрожит. Мы вышли на площадь – пустую, темную, и я вспомнила, как мы совсем недавно танцевали здесь. Скоро мы окажемся дома, а там я запрусь в своей комнате и буду лежать, смотреть в потолок и надеяться, что все-таки смогу жить дальше и не ждать, что у мужчины, которого я считала своим близким, в которого была влюблена, есть такие вот иглы мне в спину.

- Прости, - повторил Виктор и печально рассмеялся. – Знаешь, я тогда хотел стать для тебя героем. Вот и все.

Я вздохнула. Ветер перебирал облетающие листья, тучи наползали на Итайн. Впереди темнел наш дом – осенний, спящий. Надо же, совсем немного времени прошло, а я стала называть его нашим.

- Если хочешь, дай мне в рожу, - предложил Виктор. – Я заслужил.

- Уже давала, - ответила я, толкнув калитку. – Не помогло.

Дом встретил нас едва теплящейся лампой в гостиной и негромким посапыванием домовых на ковре. Виктор придержал меня за руку, и я подумала, что все-таки расплачусь. Да, не надо делать горя из пустяков, но иногда пустяки как раз становятся той крохой, которая делает ношу невыносимой.

Виктор обнял меня. Я дернула было плечами, пытаясь отстраниться, но он обнял меня еще крепче, и больше я не сопротивлялась. Уткнулась лицом в воротник его пальто, почувствовала запах – хороший одеколон, мыло, грусть. Всхлипнула.

- Прости меня, - повторил Виктор. – Я знаю, что наворотил дел и все неправильно начал. Но сейчас я говорю совершенно искренне: я в тебя влюблен. Я не хочу тебя потерять.

«Ты не потеряешь, - подумала я, всеми силами стараясь не расплакаться. – Потому что я тоже в тебя влюблена, но почему это бывает настолько больно, в кого-то влюбиться…»

Очень осторожно, словно я могла рассыпаться в его руках, Виктор отстранил меня и с той же трепетной осторожностью прикоснулся губами к моим губам. Меня обожгло, словно я хлебнула жидкого огня на одной из лабораторных в академии – я зажмурилась и откликнулась на поцелуй, чувствуя, как незнакомый доселе жар поднимается во мне рыжими завитками тумана.

А потом огонь вырвался на свободу и накрыл нас с головой.

10.1

Виктор

- А хорошо бы, если бы наш первый ребенок был девочкой, - сказал я, закинув руки за голову и мечтательно глядя в потолок. Глория, которая уже начала дремать, удивленно села в кровати и посмотрела на меня. Сейчас, обнаженная и наполненная внутренним огнем, она казалась не живым существом, а кем-то вроде феи. Тронь – вспыхнет, рассыплется облаком искр.

- Почему ты вдруг задумался об этом? – спросила она. Я пожал плечами.

- Не знаю. Просто мы же с тобой теперь настоящая семья. А без детей это так, просто время провести.

Глория улыбнулась так, словно я заговорил о чем-то таком, что не раз приходило ей в голову – и она все время отмахивалась от таких мыслей и говорила себе, что хочет заниматься совсем другим. В конце концов, она боевой маг, который посвящает свою жизнь борьбе и войне – когда вся эта история закончится, то Глория, возможно, пойдет работать в полицию. Или вернется в столицу, станет работать на кафедре в академии и создавать новые артефакты. Какие уж тут дети, когда ты одним движением пальца сметаешь врагов, и это интересует тебя намного больше, чем куклы и платья, которые надо покупать дочерям.

Когда-то мы с матерью были одни против всего мира. Иногда, когда жить становилось совершенно невмоготу, я садился возле крошечного оконца нашего дома и представлял себе брата или сестру: как мы гуляли бы вместе, играли в игры, давали сдачи обидчикам. Мать, конечно, не узнала о моих фантазиях. Она была слишком занята тем, чтобы мы смогли свести концы с концами. И мне оставалось только мечтать – потом, подрастая, я решил, что однажды выберусь из этой невыносимой нищеты, женюсь, и у меня обязательно будут дети, которые никогда не увидят тех дорог, по которым пришлось пройти мне.

Это и было бы исполнением моих давних желаний. Сбывшейся мечтой.

- Почему именно девочка? – поинтересовалась Глория, и в ее взгляде проплыли знакомые мягкие искры.

- Не знаю, - признался я. – Но она будет такая же красивая и боевая, как ты. А я научу ее готовить.

Глория сдержанно улыбнулась, и я подумал, что завел речь о какой-то невыносимой ерунде. Возможно, завтра утром, когда все очарование ночи развеется, она скажет, что вообще не хочет иметь дела с патологическим лжецом вроде меня, от которого не знаешь, какой пакости ждать в следующую минуту.

- Я никогда не думала о детях, - вдруг сказала она. – Знаешь, у меня большая семья, я понимала, что когда-нибудь выйду замуж, но все это было как-то очень далеко от меня. Когда-нибудь. В будущем. А пока мне надо учиться и идти своей дорогой, чтобы потом, когда будет нужно, дать им все, что понадобится.

Я понимающе кивнул. Маленькая лампа озаряла комнату тихим светом, за окнами стучал дождь, и ночь казалась непроглядно темной. Но сейчас Глория была рядом со мной, и мир выглядел большим, спокойным и очень уютным.

- Моя мать тоже хотела учиться, - сказав эту фразу, я вдруг понял, что никогда и никого не посвящал в дела моей семьи. Виктор Шмидт жил замкнуто, у него были приятели, которые не заходили дальше гостиной, а уж редкие отношения с девушками тем более не располагали к откровенности. И сейчас у меня тихо заныло в груди, словно я прикоснулся к чему-то очень важному, почти святому. – Хотела поступить в колледж и стать аптекаршей. Потом появился мой отец. Знаешь, там у него был спор с однокашниками. Сможет ли он, эльф, соблазнить человеческую девушку?

Глория едва уловимо улыбнулась. Улыбка была грустной. Не надо было быть предсказателем, чтобы дать правильный ответ.

Ни одна человеческая женщина не устоит перед мужчиной-эльфом. Прецедентов не было.

- Мать рассказывала, что он красиво ухаживал. Я не знаю подробностей, но знаю эльфов, - продолжал я. – Знаешь, на что он поспорил? На серебряную пуговицу с мундира приятеля! Любовь моей матери стоила всего лишь пуговицу…

Глория погладила меня по щеке – жест был полон заботы и тоски. Сейчас, в эту минуту, мы оба были настоящими и любили друг друга.

- Потом он ее, конечно, бросил. Получил пуговицу и исчез. Мать очень тяжело заболела, потом я родился, и какое-то время мы жили при монастыре, - продолжал я. – Потом ей стало легче, и мы переехали. Она, конечно, уже не пошла учиться, стала не аптекаршей, а травницей.

Я замолчал – вдруг понял, что рассказал о своей семье столько, что в груди сделалось больно. Глория прильнула ко мне, я обнял ее и в эту минуту хотел только одного: никогда больше ее не отпускать, потому что она разделила мое прошлое.

Вернее, это было не на минуту. Я знал, что это навсегда.

- Ты смог выбраться, - негромко сказала Глория. Я кивнул. Смог. И дорога из столичных трущоб заняла много лет и сделала меня тем, с кем я не очень-то хотел бы теперь водить знакомство. Теперь мне хотелось спокойной семейной жизни. Тишины. Солнечного осеннего леса, капелек застывшей драконьей крови, улыбки.

Я никогда не был сентиментален. Я давно знал, что люди имеют привычку высмеивать самое дорогое: стремление к любви, семье, дружбе…

- Теперь вот хочу настоящую семью. С тобой, - улыбнулся я. – И чтобы у нас была дочка, а потом еще одна. И чтобы им никогда не приходилось скучать и грустить.

Глория улыбнулась в ответ. Я поцеловал ее и, рассмеявшись, она сказала:

- Тогда нам еще придется над этим поработать.

10.2

Глория

Я проснулась ранним утром. Часы показывали половину пятого, за окном царила тьма, и дождь шел сплошной стеной. Виктор крепко спал, уткнувшись лицом в подушку. Я дотронулась до его плеча, но он даже не шевельнулся.

Что ж, пусть ему снятся хорошие сны.

Я выбралась из-под одеяла, зашла в ванную и, приведя себя в порядок, отправилась на кухню. Домовые спали возле плиты, свернувшись клубочками в своих коробках, обитых мягкой тканью. Тихонько, стараясь не разбудить их, я взялась за джезву.

Утренний кофе со сливками и сахаром – и жизнь сразу становится намного веселее.

Один из домовых все-таки проснулся: зевнул во весь рот, заморгал на меня золотыми глазами и негромко спросил:

- Что вам приготовить, добрая госпожа Глория?

- Спи, у тебя еще будет работа, - сказала я, и домовой послушно лег назад в коробку. Когда-то такие для них сделала мама, которой не нравилось, что ее главные помощники спят на холодном полу.

Но пить кофе просто так это скучно. Я достала хлеб, подсушила его на сковороде и взялась за приготовление пасты из авокадо. Мелко нарезанный лук, чеснок, мякоть авокадо и немного воды, чтобы не было слишком густо: все это я протерла через мелкое сито, потом добавила сок лимона и оливковое масло и, втянув носом ленту аромата, решила добавить еще немного смеси перцев.

Кто-то из домовых мурлыкнул во сне.

- Я вас обязательно угощу, - пообещала я. Теперь – намазать пасту на хлеб, сверху положить ломтик форели слабого посола, украсить тончайшим ломтиком лимона и каперсами. Да, пожалуй, такое можно и королю подавать!

Разложив бутерброды для домовых по тарелкам, я села за стол и, сделав первый глоток кофе, подумала: если наш Кукловод – а неплохое название для интригана! – действительно эльф, то неудивительно, что он настолько силен. Эльфийская магия прорастает из волшебства Благословенного края, родины эльфов, она питает нас всегда, даже когда мы далеко от нее. Тогда неудивительно, что у него есть глобус другого мира – великие эльфийские маги умели проникать взглядом за пределы нашей жизни.

Интересно, зачем только ему все это понадобилось? Прорвать границу между мирами, призвать сюда чудовищ… Властвовать на развалинах? Эльфы любят править, это да, но они терпеть не могут хаос и руины.

Впрочем, вполне может быть, что Кукловод предпочитает как раз разруху.

Допив кофе и съев бутерброды, я вдруг подумала: а что, если между нами все еще есть связь? Однажды я смогла посмотреть на мир глазами Кукловода – вдруг у меня снова это получится? Конечно, все это надо обсудить с Аврелием и Хотсом, они намного опытнее и дадут нужный совет, но у меня прямо руки зачесались.

Сейчас. Утром. Кукловод наверняка спит, его разум открыт и чист. Я попробую подобраться к нему и узнать побольше. Нам сейчас пригодятся любые улики.

Оставив посуду проснувшимся домовым, я ушла в свою комнату и, не зажигая лампы, села у окна. Если Кукловод сможет что-то увидеть моими глазами, то пусть смотрит во тьму. Вздохнув, я раскинула руки, и над моими пальцами стали выплетаться сети заклинаний.

Я таких не знала – но иногда бывало так, что у сильного мага заклинания прорастали сами: ему оставалось только смотреть. Эти заклинания, похожие на замерзшие цветы, нам не показывали на занятиях в академии, но сейчас они распускались вокруг моих рук, наполняя комнату бледно-голубым свечением. Еще несколько штрихов легло в общий рисунок, и я вдруг поняла, что уже не здесь – не в доме принца Бруно, а в большой спальне, озаренной светом ночника.

Кукловод сел в постели, заморгал, словно пытался понять, что его разбудило. У нас шел дождь, стуча по окнам мокрыми ладонями, за его окнами царила тишина. Я смотрела: спальня была просторной, обставленной богато и со вкусом в темно-синих и золотых тонах. Судя по количеству сверкающих завитушек и инкрустации на мебели, Кукловод был кем-то явно не меньше лин-барона. По столбикам кровати вился узор из виноградных листьев, а на балдахине я заметила переплетающуюся надпись и, всмотревшись, прочла: «Thaalenthe sin laeh celebenth», «Благословен будь сон твой».

Эльфы часто пишут такие фразы на мебели. Мама рассказывала, что у ее родителей даже в уборной были похожие надписи – с поправкой на место, разумеется.

Кукловод провел ладонями по лицу, выбрался из кровати и, подойдя к камину, бросил в него огненный шарик, оживляя пламя. Постоял, не понимая, что с ним происходит, прошел к зеркалу. Да, это действительно был эльф, и я никогда с ним прежде не встречалась. Молодой, три сотни лет, не больше, с печатью самоуверенности на угрюмом бледном лице, светловолосый – при этом темные брови и карие глаза, примесь чужой крови. Кто-то из его предков был человеком.

Итак, у нас эльф из благородного сословия, лин-барон или даже малый князь. Очень могущественный маг – сейчас меня даже начало знобить от того количества сил, которые плескались в нем. С предком-человеком – а это значит, что он, при всех его силах и деньгах, тратит очень много времени на то, чтобы доказать: он может стоять вровень с остальными дворянами Благословенного края. Но сейчас он не там: судя по зеркалу, оно было изготовлено в мастерской Фаруччи, а ни один эльф не привезет на родину людские поделки, это стыдно.

Кукловод вздохнул. Щелкнул пальцами по маленькой серебряной шкатулке, которая стояла на подзеркальнике, и пошел обратно в кровать. Пожалуй, пора была и мне погасить заклинания и отступить.

Когда заклинания рассеялись, я какое-то время сидела молча, глядя в дождливый мрак за окном.

Надо было обо всем рассказать Аврелию и Хотсу. Почему-то сейчас, когда мы разделились, я чувствовала, что между мной и Кукловодом было еще что-то. Очень сильное и важное.

Оставалось понять, что именно.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍ 

10.3

Виктор

Проснувшись, я обнаружил пустую постель. Глория ушла, а я так крепко спал, что даже не заметил ее ухода.

И вот как теперь с этим быть? Что я сделал не так?

Вздохнув, я умылся, переоделся и, выйдя из комнаты, побрел на кухню. Оттуда веяло сытным и тонким ароматом завтрака и, войдя, я увидел домовых, которые мыли посуду и прибирались.

- Господин Виктор! – воскликнул один из них, увидев меня. – Добрая госпожа Глория оставила вам завтрак!

- А где она? – спросил я, подойдя к столу и подняв крышку с блюда. Бутерброды с авокадо и рыбой – значит, не так уж сильно я провинился неизвестно в чем, если Глория приготовила мне завтрак. Домовой подошел с кофейником и ответил:

- Убежала к господину Аврелию! Сказала передать вам, что все в порядке, но она, кажется, кое-что поняла.

Значит, к господину Аврелию. Конечно, без него ведь ни одна дрянь не обходится. Вроде бы у нас с Глорией все хорошо, мы стали супругами не на бумаге, а на деле, и вот с утра этот хмырь из зеркала снова маячит своей физиономией, провалиться бы ему совсем. Я отпил кофе и заметил, что у меня так и чешутся кулаки. Немудрено, в общем-то, если после ночи любви твоя законная жена убегает к другому. Да, у меня было достаточно ума, чтобы понимать: тут ни к чему ревновать, просто случилось что-то важное, и Глория поспешила рассказать об этом.

Но меня-то ведь можно было разбудить!

Я угрюмо позавтракал – да, еда была выше всяких похвал, кто бы спорил – выпил кофе и подумал: нет, я за ней не побегу, это точно. Незачем выставлять себя дураком. Свое отношение и чувства надо показывать делами, вот я и сделаю такое дело.

- Ну что, бойцы? – спросил я. – Готовы к работе?

Домовые выкатились ко мне тремя меховыми шарами и ответили:

- Да, господин Виктор!

Вот и чудесно.

И мы отправились в ресторан. Ремонт в моем кабинете был в разгаре, так что я сел за кухонный стол и провел два часа за написанием статей: редактор наверняка уже изгрыз все руки в нетерпении. Запечатав конверты, я послал одного из домовых на почту и сказал себе: сделаю все, что в моих силах, и пусть получится хорошо.

Ровно в девять притащились мои работники и, позевывая, взялись за дело. В половине десятого пришла Герда: принесла мне первые скатерти, салфетки и полотенца. Я придирчиво осмотрел предложенное и, кажется, заставил швею вспотеть от волнения, а потом вынес вердикт:

- Не во всяком хорошем столичном ресторане такие скатерти, госпожа Герда! Вы просто волшебница!

Швея вздохнула с облегчением, заулыбалась и сказала:

- Ох, вы бы знали, как я волновалась! Одно дело нашему бургомистру угодить, он дальше Чернилищ не выезжал. Ему если чисто, то уже хорошо, а если с бантиками, то уже и модно. И совсем иное – порадовать столичного господина, который знает толк в обращении! Совсем забыла спросить: а фартуки для поваров и официантов?

Я с улыбкой кивнул и добавил, подкрепив нашу дружбу серебряной монетой:

- Разумеется, госпожа Герда. Надеюсь, вы не откажетесь шить все это регулярно.

Швея осталась довольна и уже у выхода обернулась и сообщила:

- Я сегодня видела вашу супругу. Идеальная фигура, идеальный размер, пальто будет готово через неделю. Такой сюрприз, дорогой мой! Она будет счастлива, обещаю вам.

- Это хорошо, - одобрительно кивнул я. – И где же вы ее видели?

Герда махнула рукой, отгоняя нечистого, и я сразу понял, где и с кем.

- Она шла в магазинчик вместе с Аврелием. Боги, простите меня, если я лгу, то не со зла, а от страха, но он мне не нравится. Лучше бы и дальше сидел в своем зеркале.

- И чем же он вам не нравится? – осведомился я.

 Швея поджала губы.

- Видите ли, как получается, мой дорогой: все мы люди и все мы не без греха. Но когда грешишь, то надо каяться и уж точно не показывать грехи на людях! А увиваться за замужней дамой – это ни раза, ни полраза не добродетель, а он увивается, или я не знаю ни жизни, ни мужчин!

Я лишь кивнул, хотя мне хотелось разбить что-нибудь, желательно о голову Аврелия. Увивается он – а мне теперь думай, что сказать на такие новости, чтобы не выглядеть ни ревнивцем, ни дураком.

На мое счастье в зале что-то упало, и один из рабочих заохал. Торопливо распрощавшись со швеей, я зашел в зал и увидел, что гардина, которая стояла в углу, рухнула, наподдав рабочему по спине.

- Не ругайси, барин, - попросил он. Я только рукой махнул.

Нет, ругаться тут не стоит. Если я начну говорить Глории о своей ревности, то это только развернет ее в сторону Аврелия – вот будет подарочек-то, да? Особенно учитывая, что она не испытывает к нему любовных чувств – потому что женщина, которой нравится другой, не будет вести себя так, как вела Глория этой ночью…

Вот и не будем пока тратить время на ерунду, его можно потратить на нужное и важное. Домовые, которых я отправил за покупками, пришли с пакетами, и я принялся чистить груши.

Это будет самый вкусный пирог в мире. Для моей жены. Для моей любимой.

Итак: смешать муку, сахар, корицу и немного барандинского разрыхлителя. Истолочь орехи и высыпать половину в смесь, как следует, перемешать и добавить йогурта и растопленного сливочного масла. Умею ли я готовить? Умею. Я натер цедру, влил в смесь яйца и нарезал груши кубиками – теперь обвалять их в муке и погрузил в тесто вместе с цедрой. Домовые завороженно смотрели на меня, и я чувствовал, как волоски поднимаются на руках от нетерпеливого восторга.

Готовить. Любить. Побеждать. Если когда-нибудь я вдруг стану дворянином, то напишу эти слова на своем гербе.

Я выстелил форму для запекания пергаментными кругами, смазал маслом и припудрил мукой. Аккуратно перелил тесто и постучал формой о стол – никаких пузырьков нам не надо. Потом я разложил сверху груши, нарезанные длинными ломтиками, и присыпал все оставшимися орехами.

«Боги, помогите мне», - отчаянно подумал я и отправил пирог в духовку.