Глава 10
Уровень Пятнадцать.
Лоррейн.
Дрейк.
(IMAscore – Tear Down the Bridges)
Он знал, что лучшего времени для их знакомства не найти – Аид вернется не раньше, чем через сорок минут, времени достаточно.
В чужую квартиру Дрейк вошел без ключа. Для него не существовало «чужих» мест в собственном мире. При желании любой уровень – набор молекул и атомов, который он вправе пересобрать в любом порядке. Удобно, когда нет желания шуметь.
Она была первой, кто его не испугался. Более того, она вообще никак на него не отреагировала. Сидела с ногами в кресле, держала книгу, но не читала ее – уже давно впитала смысл и теперь просто плыла, висела квантом в пространстве, пустая и вмещающая в себя мир.
«Не один».
Скажи он эту фразу кому-то из людей, его бы не поняли. У жены Санары человеческое тело и совершенно невесомый, универсальный, развитый до идеального состояния разум. Такой мог бы стать мощнейшим оружием, если бы в Леа была агрессия, но ее не было, лишь созерцание. Вид обычной девушки, а наполнение, способное морфироваться за долю секунды. Поразительное создание.
На вошедшего даже не смотрели. Его намерения прочитали еще тогда, когда они зародились; защищаться от него не видели причины. Леа всегда находилась там, где приятно. Если ей становилось неприятно, она меняла либо себя, либо окружение – гибкость атомного океана и легкость дуновения мысли.
«Ее любить, все равно, что любить ветер…»
На пальце кольцо Аида. Его, Санару, выбрала ее человеческая часть, Элео любили всех одинаково; хорошо, что Аид не воспринимал Нову тем, чем воспринимал ее Дрейк, – сгустком чужого мира, выбравшим свою прежнюю форму, потому что сработала человеческая память.
– Привет.
Ему не ответили. Такие, как они, могли не пользоваться нормами вежливости людей, давно видели друг друга насквозь. Но Дрейк привык, слишком тесно и часто общался с людьми. И в этот момент почему-то еще раз порадовался тому факту, что Бернарда человек. Да, у людей эмоции за край и через край, но они сфокусированные и плотные, чрезвычайно привлекательные, особенно если направлены в верное русло. Ди так умела.
– Ты знаешь о том, кто я.
Девчонка смотрела в книгу с тем же выражением, как до его появления. Дрейк ощущал себя призраком, впервые вел диалог, на который никто не отвечал.
«Нова. Так она себя теперь называет». Имя ей подходило. Глаза серые, а в них – девчонка все-таки посмотрела на гостя – бесконечность, как на символе его кольца.
Он сел на подлокотник мягкого кресла, какое-то время рассматривал ту, за кем когда-то отправил Судью.
– Верно, это я послал его за тобой.
Монолог так монолог.
«Натравил на тебя».
А в ней ни миллиграмма обиды. Только набор воспринимаемых рецепторами кадров из сейчас: удовольствие от теплого воздуха и мягкого ковра на полу, от велюра под локтем, шуршания страниц под пальцами. Она наслаждалась запахом бумаги и безграничной возможностью выбора. Может закрыть глаза и уснуть, может вылететь в окно ветром, может просто исчезнуть, как ни бывало. Когда ты всемогущ, уже никуда не торопишься. Дрейк вдруг подумал о том, что идеальный человек с развитым сознанием походил бы на Нову, но не слился бы с ее образом полностью. У нее отсутствовали рамки, а они все-таки нужны, чтобы ощущать четче. Так или иначе, потрясающее создание – Дрейк восхищался.
– Знаешь, почему я это сделал? Знаешь, что было в тех книгах?
На него смотрели, его изучали точно так же, как изучал он сам – видели в нем структурный фон и человеческое тело. С любопытством, легким удивлением, интересом.
– Упоминание о семнадцатом острове, существование которого тебе не удалось бы сохранить втайне. Ты ведь уже нашла его месторасположение, поняла, как активировать мост.
Он знал ее мысли и намерения, читал все, что входило в его мир, как новый дополнительный лист книги.
– Рассказать о самой вероятной ветке событий после того, как Леа расшифровала алфавит? Недостающий розовый кристалл привезли бы на Софос быстро, поставили на его основе сотни экспериментов. Самые продвинутые умы догадались бы о формуле «развоплощения» из телесного состояния, кое-кто вывел бы и формулу сдвига частоты. Контакт с Элео бы состоялся, напряг последних. Нет, вовсе не потому, что они не готовы делиться опытом и сотрудничать, но потому что Провидец выставил бы им условие предоставить руну бесконечной жизни или… вечный дребезг их кристаллической решетки. Последнее стало бы к тому времени ему по силам. Элео любят спокойствие, свободу и тишину – ты знаешь. Ответив отказом, а они ответили бы отказом, веруя в то, что путь к силе не терпит напряжения и враждебности, они подтолкнули бы его к выполнению угрозы. Проницаемость миров возросла, постоянно открытые проходы в их привычную вибрацию, крен частоты – ты понимаешь, о чем я. Знаешь, какой шаг со стороны невидимых сущностей был бы логичным, а потому следующим?
Леа слушала внимательно. Не просто слушала, видела все, о чем он говорил, потому что Дрейк видел эту ветку развития событий своими глазами, специально раздвоился когда-то, чтобы уловить детали, а самое главное, отыскать начальную точку отсчета событий катастрофы.
– Они отрубили бы доступ человечеству к розовому кристаллу. Переместили бы себя в вариант, где на Аддаре случилось страшнейшее землетрясение, где все семнадцать островов затонули. Самый простой, самый легкий путь отделения собственного мира от мира людей. И в этой ветке, да, ты верно понимаешь, была ты, твои родители, люди, которых ты любишь… Не спорю, существуют миллионы вариантов, где Аддар продолжает мирно существовать, но в них ты древние книги не трогала. Я, конечно, коротко. Но суть передал.
«Именно поэтому в тот день за тобой пришел Санара. Медлить было нельзя».
– Жаль, что его визит пришелся на твой день рождения.
Ей было почти не жаль. Это самое «почти» отвечало теперь за ее человеческую любовь к Аиду и за желание когда-нибудь вернуться назад.
– Я испортил тебе жизнь. В каком-то смысле. Но спас ее для остальных.
Дрейк знал, что можно было попробовать просто удалить с карты Судьбы Аддара Провидца, но такие фигуры, как он, имеют тенденцию копировать себя в другом человеке, жаждущим власти. Почти бесполезный процесс – долгий, ненадежный, требующий внимания. С изъятием с полотна фигурки Леа все вышло куда проще и быстрее.
Вот она теперь какая – сидит у Санары в квартире, смотрит и молчит. И он впервые не в состоянии ощутить чужие эмоции; кто ж знал, что Аид подбросит вверх Куб. Он тогда соврал Дрейку про деактивацию – правильно сделал, наверное.
Уже скоро, кстати, хозяин квартиры вернется с задания – невидимые потоки сообщили Творцу, что на семнадцатом спокойно, все прошло гладко. Хорошие ребята, умелые.
– Собственно то, зачем я пришел…
Ведь не за тем, чтобы просто познакомиться, в самом деле.
– Хочу дать тебе совет и сделать подарок. Не спросишь какой?
Леа не спрашивала. В ее разуме двигались, как плиты, блоки – новая информация ложилась поверх старой, шло переосмысление для человеческой части.
– Когда соберешься посетить семнадцатый остров, возьми с собой Санару – это совет.
«Очень настоятельный. Рекомендация, которой не следует пренебрегать».
– А насчет подарка… Вот какой вижу ее я – руну счастья.
Дрейк взмахнул рукой, и прямо между двумя креслами в воздухе вспыхнула сложная светящаяся структура с переплетенными и загнутыми линиями.
– Ты умная, доработаешь по-своему, я уверен. Засим все. Откланиваюсь.
Он пришел, как Творец, а ушел, как человек – щелкнул замком, открыл дверь, закрыл ее за собой, когда покинул квартиру.
Нет, не извинился, потому что вины не существует, лишь причины и следствия, но сделал то, что хотел с самого начала – помог. Руна счастья – сложнейшая структура; резерв Новы ограничен. Теперь ей наверняка хватит времени.
Спускался по лестнице Дрейк легкой, как у юноши, походкой и с безмятежным выражением лица.
* * *
Нова.
(UNSECRET, Nilka – Last Survivor)
Не осталось бы никого. Я видела происходящее его глазами – гигантские волны-цунами после дрогнувшей коры планеты, уходящие под воду города. Человеческий мусор на поверхности продержится недолго, тела обглодают рыбы. Обрастут водорослями здания, сюрреалистично будет смотреться на дне мохнатая, покрытая ракушками чаша фонтана с центральной площади Энфоры.
И никого…
Лишь небо и океан; погибнут без клочка суши даже птицы – красивый постапокалиптический мир. Страшный, пустой; замки и короли, их сокровища и изыскания ненасытного Провидца – все разложится под натиском планктона и моллюсков. А с ними все, кто когда-либо существовал на Аддаре.
Одна книга. Одна девчонка. Один алфавит.
Знал ли Санара, что, подбрасывая Куб, он мог случайно вернуть меня обратно? В Леа, которая выбрала мир без него, но с продолжением воплощения страшной истории?
Все сложилось хорошо.
Потому что этот странный человек, покинувший квартиру, видел наперед, понимал, что даже для такой меня лучше видеть живых, пусть и не помнящих дочь родителей.
Он был прав.
Аид рискнул, потому что сохранил в себе человека, так и не привыкшую к страданиям других душу, стойкое желание борьбы с несправедливостью.
Теперь в его комнате светилась руна счастья, тот ее подвид, который соткал своими представлениями о блаженстве местный Творец. Бесконечно сложная, прекрасная, трепетно-уникальная и восхитительная. Я не могла оторвать от нее взгляд. Уже запечатлела в памяти каждый узор, изгиб, слой, каждую вибрацию и оттенок, но продолжала смотреть. Мини-версия того, что однажды подарит радость тем, кого накроет своим светом.
Да, что-то можно улучшить, но он дал бесценную вещь – ее сотканный из любви каркас.
«Спасибо за помощь!»
Поздно. Но он услышит.
Я догадалась бы сама, если бы хватило времени. А его, возможно, не хватило бы…
Сияние между креслами начало гаснуть, когда щелкнул замок входной двери. Вернулся с работы Аид. Тот, который однажды пришел за мной в цветочный магазин, который пытался по-человечески уговорить меня свернуть с выбранного пути. Не ломал сразу, искал слова; не позволил погибнуть после аварии, выводил на свой страх и риск из комы в больнице, чтобы заставить сделать еще один выбор.
– Привет.
Он вошел. Тот же самый, каким я видела его сидящим рядом со мной на лавке. Чуть усталый, непримиримый, знающий, что будет стоять за свою версию правды до конца. Железный характер, удивительное сердце; бескомпромиссно притягательная внешность.
– Ищу женскую ласку. – Он пах настойчивостью и чужим страхом, близкой кровью, вздымавшейся в нем недавней тьмой, выносившей приговоры. Он пах желанием секса и чем-то звериным. – Здесь выдают?
– Здесь выдают.
Я шагнула ему навстречу.
(Michele Morrone – Drink Me)
Он был жаден настолько, насколько может быть жаден мужчина, долгое время отказывающий себе даже в самых маленьких удовольствиях. А тут огромный десерт: хочешь – запихивай в рот кусками, хочешь – ныряй в него, как в бассейн, с разбегу.
Санара умел жадничать и одновременно не торопиться, хотеть так, что трещали и искрились обои на стенах, и прикасаться нежно, вымерять каждый свой шаг, жест, взгляд. Распластывали на невидимом матрасе его глаза, вжимало в кровать в спальне его обнаженное тело. Проникало везде, куда можно проникнуть, вдалбливалось, входило, прочно обосновалось там, куда его раньше не пускали. Секс с Аидом – бесконечное, потерянное во времени занятие, когда более не существует на свете ничего, кроме обнаженных сенсоров. Есть вставшие соски, гиперчувствительное лоно, тянущее в себя мужской молот магнитом, есть сжиженная до лужи женственность и есть полет в пространстве, где не увидеть глазами.
Он кончал и наваливался снова. Он был ненасытен до женской плоти настолько же, насколько обуреваем наваждением залить в меня всю свою любовь до капли, утонуть в ней вместе со мной. Завоевывал и сам же сдавался, убивал смесью похоти и трепетности, возбуждал до максимальных оборотов и держал на них, не позволяя спуститься. Он был антиподом Кевину, от прикосновения которого я едва нагревалась; он трахал из самого центра наружу, и иными словами не объяснить…
(Kamik – В первый раз [cover])
Наверное, я содрогалась под ним полночи. Так казалось…
Санара временно выдохся к трем; долго держал себя во мне уже размякшим, скользким, смотрел в глаза глубоко, с примесью тоски. Будто пытался запомнить, передать невидимое послание.
– Ты чего?
«У нас много времени… Его на все хватит».
Правда, создание руны забирает много энергии… но ведь хватит?
– Я… – не знаю, что именно я хотела сказать, как утешить, но Аид не позволил, запечатал мне губы мягким поцелуем, после встал – с меня, с кровати. Спросил, хочу ли я пить, ушел на кухню.
Пить не хотелось. Хотелось сказать что-то нужное, правильное, но мои светлые слова тонули в его печали, как соскользнувшие с ладони песчинки в океане. Уходили на дно, терялись в толще воды, поглощались насовсем.
Он не вернулся ни через пять минут, ни через десять, и, ведомая смесью любопытства и тревоги, я поднялась с постели тоже, отправилась на поиски.
В гостиной, куда я почему-то свернула, хозяина квартиры не оказалось. Тишина комнаты, толстый ковер, стеклянный столик у мягкого дивана. К настенным полкам, ощущая, как скользит по голым ногам чужая безразмерная майка, я двигалась, ведомая интуицией.
Белая дизайнерская ваза, электронные часы с синими цифрами на черном фоне, лист бумаги – пыльный уже, старый. А на нем ксерокопия той фотографии, которую я когда-то сожгла в замке Доур…
«Ты ее любил?»
Кареглазая девчонка, полынь на фоне, смешинки в глазах.
Он подошел к проему неслышно, встал в нем, опершись на косяк – теперь приближение Аида я чувствовала куда лучше, чем когда-то в тюремной камере. За окном тишина; Лоррейн давно спал. Только мы – два полуночника, поддавшиеся очарованию момента, – продолжали кочевать в сумерках на эмоциях.
– Здесь есть копия, потому что я пробовал строить Мост и отсюда, – пояснил Санара без моего вопроса, – думал, если отдохну, накоплю сил, шансы на успех прибавятся.
Не прибавились.
Он, как и я, голый, только белое полотенце на бедрах. И грех было не любоваться выступающим под ним бугром – я не делала этого слишком долго лишь из вежливости к чужой серьезности. Когда коснулась старой фотографии, Аид моментально проникся иным настроением, унесся мыслями туда, где уже не достать. Не стал больше ничего говорить, развернулся и покинул гостиную.
Отложив прочь бумагу, несущую на себе отпечаток чужой горечи, я отправилась следом.
Он стоял у кухонного окна.
На кухонном столе графин, пара стаканов. Я налила в один из них воды, как раз придумывала, как лучше повернуть диалог, когда прозвучало:
– Ее звали Мика. Микаэла. И я убил ее тем летом. Не со зла, не специально… просто дар проснулся. Точнее, проклятье.
Она разбудила ее – черноту в нем, – вот как он до сих пор считал. Вдруг поведал мне старую историю, которая перенесла меня в далекое жаркое лето, в деревню с одноэтажными домами, пыльной главной дорогой, звоном бидонов и блеянием коз. В том лете жил изнывающий от страсти по серьезным взаимным чувствам парнишка и ни о чем не подозревающая девчонка, которая ничего серьезного не хотела. Просто жить, играть, веселиться, любить, порхать, просто быть. И своей беззаботностью она напомнила мне Элео – на подобном автопилоте живут многие люди, пока не приходит пора «проснуться». Чудная пора, полная легкости, безмятежности и мечтаний. Мика… Деревенская девчонка, жаждущая получить от жизни больше, чем перешедшее по наследству корыто для свиньи Миски, два потрепанных материнских платья и надпись на гробовой плите: «Она всю жизнь, от рождения до смерти, прожила в Тиросе». Обычные мечты, простые и понятные.
А тут Санара…
Именно его глазами я видела состоявшуюся на дороге роковую встречу и последующую обиду, тронувшую фитиль ядерного реактора; мух, после кружащихся над пролитым на крыльце молоком, слезы на щеках Микаэлы – пощади, пощади, пощади… Слишком много неконтролируемых процессов запустилось тогда, и Аид до сих пор винил в произошедшем себя, не понимая, что фитиль просто пересох, что он уже был готов воспламениться не просто от искры – от солнечного луча, легшего рядом.
Дар изначально выбрал его за критичность. Способность вычленять, отделять, анализировать, разделять, присваивать ярлыки. Таким Санара родился, и характер его идеально подошел для умения судить. И осуждать. Тем днем он впервые осудил Микаэлу, следом себя – уже на пожизненное.
Он давно вырос, возмужал, а веревки с распухших запястий Мики до сих пор свисали прогнившими водорослями с его собственного сердца.
Рассказ завершился пришедшей к нему на остановку бабкой, вручившей злосчастное фото, копию которого я недавно нашла на полке.
– И ни разу он не сработал туда. Этот чертов мост. – Санара помолчал. Я была одновременно везде: на жаркой дороге неподалеку от его родного села и здесь, смотрящей на кухне на завернутый в полотенце мужской крепкий зад. – А второй раз тогда, когда…
– Я попала под колеса, – завершила я за рассказчика.
Для меня многие вещи были очевидны, для него – нет.
– Да.
Вторая «жертва», то есть я, повисла на совести Санары поверх первой черным мешком с камнями. И ситуацию почти не исправило мое «воскрешение». Аид до сих пор терзался тем, что испортил мою человеческую судьбу. А новое создание рядом с ним – это уже не та Леа, ту он все-таки покалечил. В каком-то смысле так… Вот только с моей позиции все воспринималось не так мрачно и не так однозначно. То, что Санара считал «подачкой» Куба, я воспринимала восхитительным подарком. А разве не так – прожить жизнь после жизни, да еще в таком качестве?
– Что не так? – развернувшись, он впервые выразил во взгляде перед кем-то честную беспомощность. – Почему вхолостую?
Не праздный вопрос. Нет, он не обиделся бы, если бы я ушла от ответа, но зачем, если тема уже поднялась?
– Понимаешь ли, – начала я легко, – прожектор, заряженный одной и той же пленкой, не может показывать другую картинку.
– О чем ты?
– Если у аппарата все шестерни и детали находятся в том же положении, с чего ему показывать иной фильм. Понимаешь меня?
– Нет.
Он был честен. Обескуражен, удручен и внимателен. Как когда-то давно, когда ему было десять-двенадцать, был готов учиться и впитывать, слушать и слышать, лишь бы результат…
– Все это время ты отчаянно желал поменять последствия ситуации, которая тебе не нравилась. Так?
– Да.
– А нужно менять причину возникновения ситуации.
«Не понимаю. Объясни!»
Когда смотришь на голого мужчину с шикарным торсом, объяснять длинно пропадает желание. Слишком манит выпирающая из-под полотенца часть.
– Ты не поменял собственный угол зрения на себя, ни разу не усомнился в правоте собственных действий. Когда проклинал Мику, считал, что это она вывела тебя из себя своим ответом, когда пытался вытащить из комы меня, знал, что просто выполнял задание. Но если центр остается неизменным, то проекция не может быть искажена – твой Мост об этом знает. И понимает, что построение в обоих случаях не имеет смысла.
Аид молчал так долго, что я оглохла от тишины. Упреки в собственный адрес даже обычные люди воспринимают в штыки, а уж Верховный Судья, всегда считающий себя «правым и уполномоченным»…
– Но я строю по десять Мостов в день. А не сработали только два…
– И в обоих случаях ты был заинтересован получить личную выгоду.
– Какую именно?
– Эмоциональный пересброс, изъятие из себя чувства вины. В отличие от рабочих ситуаций, где никакой личной выгоды для тебя нет. Улавливаешь разницу?
Когда голос Санары прорезался, то будто треснул от прозвучавшей неуверенности.
– То есть это на свое поведение я должен был взглянуть иначе?
– Верно. Признать, что, возможно, повинуясь в первый раз эмоциям, а во второй – желанию выполнить приказ, ты совершил ошибку. Точнее, две ошибки. Понять, что в следующий раз ты попробовал бы избрать не «другой вариант развития событий», но другую версию себя самого в тот момент, когда все случилось. В этом и заключается разница.
Новая порция тишины.
Я пояснила.
– Если в старую ситуацию придешь новый ты – иной, мыслящий по-другому, пересмотревший глубинный смысл, – то и проекция вокруг изменится. Весь разговор с Микой пойдет по-другому, проклятье даже не состоится.
Он верил мне, но до сих пор не верил себе.
– Так просто?
– Как сказать… Не каждый хочет, а главное, желает в старой ситуации выбрать свой новый аспект. Но именно так меняют прошлое.
Я вовсе не была уверена, что Аид меня понимает, потому что в этот момент пыталась облечь в человеческие слова знания Элементалов. Однако он понял.
– И… все?
– Все. Можешь… попробовать.
Я запнулась потому, что в этот момент он неуловимым движением развязал на боку полотенце, и оно белой тряпкой упало на пол.
– Это нормально, – спрашивал он на пути ко мне (а я уже успела вскочить со стула и пятиться назад – обожаю игры, а уж игры в «охотника и жертву»), – что я, во время столь серьезных обсуждений, продолжаю тебя хотеть?
Меня прижали к стене спустя несколько секунд. Обдало жаром мужского тела и желания, сами собой разъехались в стороны бедра – скользкие и влажные по внутренней стороне еще с предыдущего раза, – затопило предвкушение момента «сейчас в меня толкнутся, разопрут в стороны, втиснутся…»; расплавили щеки горячие ладони.
– Это нормально, постоянно хотеть свою жену?
«Жену, которую я люблю, и которая со мной в серьезность играет?»
– Я тоже тебя…
Именно это я хотела сказать – «люблю». Но меня заткнули сразу сверху и снизу. Сверху обжигающим поцелуем, снизу – проникшим внутрь толстым членом-битой, начисто отбившим желание разговаривать.
«Потом, – говорили эти наглые светящиеся глаза. – Ты все мне расскажешь потом…»