Глава 12
(GUIDO – Dents Du Midi)
Удобная лавочка, журчание фонтана; мощеная дорожка под ногами – чистая, подметенная. День выдался теплым, но облачным. То и дело порывами ветра клонило вбок водные струи – визжала от восторга и брызг малышня.
От девчонки, сидящей на соседней лавке, настолько фонило ощутимым недовольством, что я временно забыла про руну счастья, которую с утра крутила в уме (сегодня она впервые, к моей радости, сложилась целиком), и присмотрелась к соседке. Двадцать шесть лет, молодая, симпатичная, опрятная…
И уже очень тяжелая.
Расплылась внутри и налилась пузырем вселенская печаль – вскоре она перейдет на физический план, выйдет на поверхность болезнью.
Наверное, мне было нечего делать в этот прекрасный час прекрасной жизни, и я зачем-то решила присмотреться внимательнее.
Ее звали Мелитой Лакис.
В детстве она любила наряжать кукол, в юношестве научилась их вязать, мечтала о том, что однажды откроет собственный магазин. Будет сидеть у широкого окна, выплетать косички, вырисовывать глазки, придумывать наряды. Ей виделся большой дом и спокойный сад за ним, чтобы снаружи белые витые стулья, стол, куда бы подавали чай, небо до самого горизонта. Осенью полыхали бы красным клены, валились бы на живую изгородь яркие листья, весной журчали бы по брусчатке ручейки…
Мысль об этом доме съела остальное. В шестнадцать Мелита поняла: чтобы купить такой дом, нужно либо очень много работать, либо удачно выйти замуж. За богатого, чтобы мог позволить за городом особняк, и, значит, вращающегося в высоких кругах. А как ей, обычной девчонке, родившейся в семье учителей, пробиться наверх или хотя бы получить туда временный допуск? Ответ пришел быстро: журналистика. Чем выше квалификация, тем выгоднее проекты: интервью со звездами, банкирами, финансистами – билет к элите.
И рыжеволосая Мелита временно забыла про кукол. Поступила в институт, вгрызлась в гранит науки с упорством бульдозера, за семестр стала лучшей на курсе. Завоевала звание заучки и зазнайки, спустя пять лет получила красный диплом, устроилась работать в престижный «Нополис», четырежды повышала квалификацию.
Но директор все слеп. Так и не ценит, не видит в ней профессионала. Уже двадцать шесть, уже детей пора плодить, а мечта все брезжит там же, где и раньше – на горизонте. Совсем не приблизилась. Сколько еще нужно бумажек, аттестатов, дипломов? Как долго всем доказывать, а главное, как доказать самой жизни, что давно настало время для счастливого поворота? Но, кажется, никто не слышит, и Мелита, как кораблик, ведомый ветром в противоположном от счастья направлении, вынуждена каждый день прощаться с несбывшимся.
А внутри гордыня, она душит, не дает покоя. Спрашивает: может, мало сделано, может, не так, не там? Уже руки опускаются, разъедает горечь, поблекли краски и навалилась тоска. Куда-то пропала легкость и облупилась краска на внутренних мотиваторах.
Три диплома, четыре аттестата, переводчик-синхронист, менеджер по рекламе – она лучшая, лучшая, ЛУЧШАЯ! Только хоть ори об этом, а никто не слышит…
Боль девчонки по фамилии Лакис текла сквозь меня, как грязевой сель. От этого саднило разум, мутилось настроение, забивались поры счастья.
Мне вдруг подумалось: она тот, кто нужен. С самого утра я мечтала провести маленький эксперимент, создать где-то, над кем-то мини-руну счастья, посмотреть ее работу в деле. Отладить процессы, если потребуется…
Я вила ее над фонтаном. Раскрывала невидимые ладони, разводила их в стороны, и проявлялся меж ними тонкий узор. Наливался золотистым цветом, впитывал яркие всполохи вдохновения, восторга, интереса, заботы, обожания, трепетности, веры в чудо, невесомого волшебства…
Она была прекрасна.
Не передать, как сильно помог мне продвинуться вперед знакомый Аида в другом мире, как вовремя оставил столь нужный «подарок» – маленькая руна счастья впервые светилась, парила над струями воды на площади в сквере Энфоры. Никому не заметная, но уже льющая свой свет на брусчатку, чашу фонтана, людей, голубей.
Посветлел вдруг день; невесомее сделались облака, теплее воздух. Перестал мыть пыльную лапу кот, растянулся на траве, как на мягчайшем ковре, зажмурился. Сидящий на противоположной стороне площади парень вдруг достал из огромной сумки-чехла аккордеон, перекинул через плечо ремень, положил пальцы на клавиши…
Музыка полилась удивительно нежная, ласковая, похожая на ленту реки под солнцем – искрится, глаз не оторвать. Душевный порыв парню хотелось облечь в ноты, а ноты обволакивали прохожих. Остановилась пожилая пара; старик вдруг вспомнил, что именно под эту песню они с женой танцевали когда-то после загса – да, годы были другие, здоровье тоже, – протянул руку спутнице, приглашая.
Они закружились, как молодые. Не помня о суставах, проблемах, цифрах в паспортах – им обоим виделся день, когда вокруг счастливы гости, когда счастливы сами, когда в планах лишь хорошее.
Моя руна светилась. Тянула лучи тепла ко всему и всем, проникала туда, где давно было холодно и темно, призывала вспомнить о чем-то забытом и важном, проявляла вдруг в памяти мысль о том, что все может быть иначе. Теплее, легче, проще. «Плевать на бумажки и аттестаты…»
Последнюю мысль я поймала от Мелиты, глядящую на стариков.
«Плевать на дипломы и слепого шефа, надоело…» – она вдруг вспомнила, что давно не брала выходных, что на углу улицы Агальи находится магазин, а в нем ткани… Еще шерсть, спицы, краски – все для творчества. Плевать на существующий где-то в воображении непроявившийся белокаменный дом и сад. У нее есть маленькая квартира, в ней есть телефон – мать еще жива, отец тоже. Вечером она испечет для них пирог…
Моя рыжая соседка, спрятав в сумку замусоленный телефон, удалялась прочь быстрой походкой, окрыленная новым настроением; я продолжала смотреть на пожилую, полную нежности пару. Доиграл парень, задумался о том, какую мелодию выбрать следующей; старик вспомнил, что им с женой успеть бы за продуктами…
Руна прогорала быстро – я смастерила «пятиминутку». На долгоиграющий символ требовалась энергия либо моя, либо недостающего кристалла. Розового. Именно он, порошок с семнадцатого острова, придаст формулам долговечности, и поэтому он так ценен.
Перебирал клавиши аккордеона в поисках новой мелодии засмущавшийся музыкант; я наблюдала, как гаснут последние всполохи над фонтаном.
Мне пора к Иннару. Предупредить о приходе гостя.
(EBEN, Biometrix, Riell – Beg Me)
Новость переполошила всех.
Хозяин дома, промакивая лоб платком, звонил Шраму, просил прибыть, прихватить с собой документы и Аэлу. Майя спешно проверяла полки на наличие пыли, Юния со скоростью опытного юнги натирала шваброй и без того блестящие полы.
Одного только Охра интересовало неизвестно откуда взявшееся на моем безымянном пальце кольцо.
– Когда ты успела? Ты ведь меня даже не попробовала…
Он был горяч, напорист и возмущен. Впрочем, как и всегда, Эдим был собой.
– А мне обязательно надо было тебя пробовать?
Он стоял рядом, шептал под общую суматоху мне на ухо.
На нас незаметно косилась Юния, которая мое кольцо заметила тоже.
– Даже на свидание не сходила…
Он меня смешил, этот жгучий парень.
– Думаешь, большая потеря?
– Большая. Очень большая.
Последняя фраза произнеслась явно с указкой на то, что под ширинкой.
– Нова, как вы думаете, Судья согласится выпить с нами чаю? – поинтересовался тем временем завершивший звонок Иннар.
– Сомневаюсь, – отозвалась честно, – он обычно занят.
– И все равно, – мельтешила беспокойством Майя, силясь одновременно успеть все сразу, – я приготовлю кекс, накрою на стол… Знала бы заранее, отыскала бы еще утром свой лучший рецепт!
В ее понимании (ну, чтобы наверняка все успеть) предупредить о визите такого важного гостя я должна была за месяц. В крайнем случае за неделю. Нет, на меня она вовсе не злилась, лишь сетовала на слишком быстро бегущее сейчас время.
Я улыбалась, глядя на то, как спокойный обычно дом из-за чьей-то мнимой важности в головах превратился в муравейник.
На заднюю террасу, ведущую к саду, я вышла лишь для того, чтобы спрятаться от Эдима и его назойливости. Но просчиталась, она в этот день побила все рекорды, и сам он тут же показался следом. Подошел так близко, что обдало жаром, пришлось отступить к самой стене.
– Какая… прыткая…
Настырный Охр прижался близко, теснее, чем позволяли приличия.
– В самом деле, что ли, замуж вышла?
– В самом.
– Так быстро? Где успела отыскать суженого?
Ему было плевать на моего суженого. И я с удовольствием поддалась чужому флеру, который насквозь пропах эротическими картинами: подрагивающими кубиками пресса в моменты напряжения, прикушенной мочкой уха, горячим языком, лезущим во всевозможные глубины.
– Настырный же ты…
– Как можно выбрать любимый сорт чая, не попробовав хотя бы две чашки?
– Мне хватило одной.
Он меня не слышал.
– Или, может, ты уже попробовала штук десять? Тогда одиннадцатая не повредит?
– Ты опоздал.
– Не обязательно.
В его ауре мне рисовались видения одно другого непристойнее. Тугой красивый член со вздутыми венами, изящный абрис шляпки головки, ждущей, когда ее пустят во влажный плен. Эдим хотел трахаться, хотел так сильно, что рядом с ним попросту не получалось не хотеть того же. И это забавляло. Позволение себе наслаждаться вкусным чувством – не измена, даже если в этом чувстве фигурирует мужской орган. Но Санара, почуявший чужой запах на моей одежде, может случайно отсечь голову. Не мне, Охру.
– Играешь с огнем, дорогой друг.
– Обожаю это.
Он торчал от меня, как испорченный подросток от желанной игрушки, хотел получить во что бы то ни стало. И нет, дело было не в моей внешности, которая, к слову, не была в его вкусе, но в том, что в глазах Охра я была особенной. Некоей редкой женщиной, наделенной удивительными способностями, и такой трофей Эдим попросту не имел права упустить. А особенно сильный оргазм, вызванный моими уникальными умениями, стал бы вишенкой на торте – торте, облитом его спермой…
– Знаешь, что у меня в штанах?
– Догадываюсь.
Этим «чем-то» он бы уже толкался в меня со стонами и хрипами, дай ему волю. Разложил бы меня прямо на этом деревянном полу.
– Размер бы тебя впечатлил.
Слишком заводной с ним всегда выходила игра, чтобы от нее отказываться.
– Хороший?
– Умножай на полтора. Или даже на два. Слушай, ведь муж – это несерьезно…
– Не в моем случае.
– Попробуешь меня, разведешься… Или зачем разводиться? Я готов побыть твоим любовником.
В слове «побыть» заключалась вся Эдимова суть. С таким кобелем идеально исследовать все позы камасутры, но провести теплый уютный вечер за интересной беседой не получится. И все же я понимала Юнию, которой не хватало именно этого – раскрепощенного, красивого, горячего мужика, – и потому ее воображение для полной любви дорисовало Охру те качества характера, которыми стоящий напротив меня субъект отродясь не обладал.
– Давай… Я умею быть нежным и страстным, я неутомим. Проверь…
А ведь он не врал про размер в штанах, на таком скакать – сплошное удовольствие. Даже для фитнеса. Проблема заключалась в малом – я любила другого человека.
– Отвали, – посоветовала беззлобно.
– Не упускай шанс…
– Сделай шаг назад.
Этот гад даже не послушался.
В этот момент в дверь позвонили.
– Кто это? – собственные фантазии затмили ему мысли о том, что кто-то должен был прийти.
– Как кто? – я улыбнулась. – Это мой муж.
Наверное, сработал контраст. Бесконечно уютный дом, в котором часто случались семейные обеды, в котором обитатели относились друг к другу с искренней теплотой, – и Аид.
Он едва вошел в холл, а с ним вместе вдруг шагнула в особняк вся власть Аддара. Приблизились холодные стены тюрьмы, шагнули на теплый палас сотни подписанных приговоров, свечной запах, стоны каторжников, королевские вензеля и чернила с тяжелых печатей. С Судьей пришел холод. Не морозный, но другой – равнодушный, «непредвзятый», когда все по закону, по справедливости и без сантиментов.
Хорошо, что среди стоящих не было Аэлы, она бы расплакалась – светлые дети слишком чувствительны к тьме, а в Санаре ее было много.
Меня же совершенно некстати заводил его вид, его мантия, его уверенная манера шагать и даже стоять.
– Доброго всем дня, – поздоровался он первым. Спокойный, без грамма надменности, но и без неуверенности. Уравновешенный человек, прекрасно осознающий собственную власть.
А в ответ тишина. У привычного дома с приходом гостя сделался нестабильным каркас; обитателям казалось, что поплыли пол и стены, что вокруг теперь сотни невидимых коридоров, куда очень опасно ступать, потому что там их ждет иная, нехорошая судьба. Если не сразу обрыв…
Иннар, хоть и был бледен, держался с достоинством – он один привык общаться с Королевским кругом, – ответил первым.
– Мир Вам, Ваше Благородие. Большая честь, что наш дом почтил своим присутствием сам Верховный Судья Аддара.
– Можете звать меня Аид, – прозвучало глухо.
Одна я знала, насколько сильно внутри Санары отторгалась словесная конструкция «Ваше Благородие». И зря. Если бы ни то самое благородие, не заиметь бы мне жизни второй шанс, и не стоять бы сейчас здесь.
– Позвольте вам представить присутствующих. Начну с себя…
Иннар не ударил лицом в грязь, несмотря на то, что ему, как и всем, было сложно, почти невозможно смотреть Судье в глаза. В присутствии человека в хламиде почему-то сдавливало горло, тряслись колени, появлялось желание в чем-то признаться, желательно в самом постыдном, грязном.
– …министр распределения финансовых потоков… бывший, – говорил он, – а это моя жена…
Санара был обычным. Трент выглядел бледным, вспотевшим и нездоровым. Майе хотелось полежать; дерзкая Юния попыталась было поймать прямой взгляд Аида, сделала это на долю секунды и тут же отвернулась так резко, что хрустнул шейный позвонок. Кара отсутствовала, Аэлу, вероятно, оставили в детской, Кион дремал у себя. А Охр был сер лицом. На человека в капюшоне он смотрел с перекошенным лицом, как если бы у Эдима заныли все зубы разом.
Мне хотелось смеяться. Потрясающий контраст, шикарный, просто сногсшибательный.
От чая и любого другого застолья, как я и предполагала, Аид отказался.
Почти сразу удалился с Трентом в кабинет последнего – Иннар когда-то настоял, чтобы изъятые артефакты хранились здесь, а не у гвардейца, с которым жил ребенок. Рассудил, что так безопаснее. Теперь был рад, что дела, наконец-то, попадут к тому, для кого со всевозможным тщанием и готовились. Уйдут отсюда вместе с Судьей и опасные заговоренные безделушки – жильцам станет спокойнее.
Голоса мужчин доносились теперь из дальней комнаты; быстро юркнула на кухню, как на спасительный остров, Майя, исчезла Юния. Даже Охр испарился – не то чтобы мне до смерти хотелось узнать куда и уж тем более продолжить диалог, скорее, мимолетное любопытство.
Санара, кстати, заметил. Чужой запах на моей одежде.
Не знаю, каким образом он сумел не показать виду, но Охру сейчас, где бы он ни был, не поможет даже Портал в другой мир. Только я, если успею вмешаться.
(Joe Alexander Shepherd – One Day)
Вмешиваться, однако, пока было не во что, и я, повинуясь неуловимому чувству, направилась туда, куда мне давно следовало наведаться. В самую тихую и спокойную комнату в этом доме – спальню Киона.
Старик, как я и предполагала, спал. Белый как лунь, с подстриженными чьей-то заботливой рукой усами. Не толстый, хоть и имевший в районе живота пару лишних килограммов, но уже невесомый, потерявший для этого мира и себя самого важность.
Он устал рисовать, я чувствовала, и устал быть семье обузой. Желал вновь, как когда-то, обрести потерянную свободу – в зрении, движениях, в выборе дальнейшего пути. И потому неосознанно планировал уход.
Я опустилась на стул. Замедлила время, практически растворилась в этой комнате, заполненной солнечными лучами, стариковой дремой и тишиной. Коснулась многочисленных бумажных листов, лежащих в тумбе, на ней и на столе – рисунки принялись неспешно бледнеть. Скоро они совсем исчезнут. Поблекнут и растворятся штрихи; Кион окончательно потеряет желание рисовать, но вернет желание жить. Его зрение восстановится за месяц – первые светлые под веками пятна порадуют старика уже завтра в обед. Врачи решат – случилось чудо.
Отец Иннара явился связующим звеном, практически медиумом, проложил мост для встречи между мной и Бюро, вложился своей слепотой неоценимо. Но ему пора назад, к радости зрячей жизни, ведь мечтал когда-то дожить до свадьбы Юнии, покачать на руках правнучка. Хоть единожды, хоть разок.
Кион спал.
В его теле уже запустились восстановительные процессы – регенерировали клетки, восстанавливались волокна и нервы, поврежденные когда-то кривым зеркалом. Скоро этот седой дед будет видеть, как молодой, любоваться садом, сыном, цветом алых вишен на пирогах Майи. Ему в радость станут коричневые разношенные тапки, потому что он снова будет видеть прожилки на потрескавшейся коже и свое морщинистое отражение в зеркале.
«Скоро, дед. Спи».
Для Иннара я принялась писать записку.
«Рисунки более не важны, они сыграли свою роль. Это благодаря мне они исчезли, не ищите, не пытайтесь восстановить, не стоит. Ваш отец начнет видеть через месяц. Считайте, что вы завершили то, что начали – уже практически добились справедливости, – остальное оставьте Судье. Верьте, он справится. Вы сделали очень ценное и важное дело – изменили течение истории Аддара. Спасибо. Нова».
Положила рядом с листом Кионов карандаш, поднялась со стула и тихо выскользнула из спальни.