Глава 16

(Isabela Merced, Danna Paola – Don't Go)

Дела делами, а обед по расписанию.

Когда человек забывает делать паузы, наполненные приятными вещами, он превращается в станочника: жмет кнопки, двигает рычаги, знает о том, что плетет ковры, но больше не видит ни их чудесного рисунка, ни мягкости. Не помнит о том, что предназначение любого дела есть наслаждение процессом, а не бег до гроба с надписью: «Когда-нибудь отдохну».

Кофе здесь подавали чудесный. Пена высокая, плотная, горячая и сладковатая; аромат – хоть в кулон запечатывай.

Отсюда я и позвонила Юнии, решила порадовать себя двумя вещами – вкусным обедом и продуктивным общением. Когда на том конце отозвались, сообщила, что сейчас – единственный момент, который я смогу ей уделить.

Она примчалась пятнадцать минут спустя. Все такая же чинная, аккуратная, почти не запыхавшаяся или отчаянно пытающаяся сохранить лицо человека достойного, неспешного. Рамки, рамки, такие, что ее меж них уже почти сплющило.

– Добрый день!

На стоящий напротив стул она уселась, предварительно повесив на спинку сумочку, бросила взгляд на меню.

– Привет. Закажи себе что-нибудь.

Просьба официанту последовала сразу же, без раздумий:

– Чай с розовыми бутонами.

Выбор ее матери. Хороший. Мне же подумалось: «А пробовала ли ты что-то еще? Свое, другое по вкусу?»

Мой кофе отдавал неуловимым набором специй – щепоткой миндаля, стружкой тропического ореха и чуть-чуть горьким шоколадом. Создатель этого напитка был однозначно увлечен поиском гармоничного сочетания и почти отыскал его. Я оставлю ему подсказку на салфетке с единственным словом «лимана» – он поймет. Пыльца этого цветка сладкая, чуть пряная, с цитрусовой ноткой. Изумительно впишется.

Юния сидела чинно, как полагалось даме – руки аккуратно сложены на столе, маникюр идеальный, обновленный утром; одно тонкое колечко, чтобы не перегружать образ. Каблук у ботинок средний, чтобы и женственно, и удобно, пиджак светло-серый; выражение на лице дружелюбное – так учила Майя. И оно прилипло к ее дочери, это выражение, как и вежливая доброжелательность, интеллигентность, желание быть правильной и очень полезной.

– В этом и заключается для тебя «женщина»? – поинтересовалась я без предисловий.

– В чем?

Девчонка моргнула, и где-то в глубине ее взгляда мелькнуло смущение.

– Неважно, – я улыбнулась, – давай без тем издалека, у меня, к сожалению, не так много времени. Расскажи мне, чего ты хочешь? Сформулируй еще раз четко и ясно.

Моя собеседница открыла рот, как ребенок перед золотой рыбкой, и… закрыла его.

«Нравиться себе? Нравиться ему? Чтобы все получилось? Чтобы до свадьбы, трое детей, верность до конца…» – она не знала, о чем хотела попросить. Но знала я.

Принесли чай розоватого оттенка, поставили на стол большую фарфоровую кружку, сито, положили рядом с блюдцем серебряную ложку.

Долгие беседы-лекции – не мое. Сегодня я буду говорить с ней просто, и не словами, а сразу смыслами, чтобы без фильтрации сразу в сознание, чтобы расшифровывались мгновенными ощущениями. Тогда она уловит наверняка.

– Итак, кто такая женщина? Настоящая женщина… Хотя бывают ли ненастоящие? Ты пей чай, пей. Просто слушай.

У нее отчего-то задрожали руки. Бедная девчонка, которой предстоит совершить открытие. Уже совсем скоро, через минуту-две.

Я же откинулась на спинку стула, нырнула в сладкую мысль, которую собиралась объяснить.

– Женщина, – покрутила в пальцах почти опустевшую чашку из-под кофе, – это не наличие груди и отверстия между ног, понимаешь? Не особь, способная родить и выкормить потомство. Женщина – это состояние.

Мои слова потекли в Юнию сверкающей струйкой чувств. Их она запомнит.

– Настоящая женщина никогда не будет задаваться вопросом о том, сколько в ней килограмм. Достаточно ли она стройная или выпуклая, достаточно ли тонкая у нее талия, идеальной ли формы нос? Состояние женщины – это состояние изначальной идеальности. Точное и ясное знание – во мне прекрасно все: скулы, форма губ, разрез глаз, мочки ушей… У нее могут быть пухлые ляжки, но они чудесны в своей уникальности, родинка на запястье – и она будет считать ее звездным опалом. Худоба? Прекрасно! Выпуклые коленки? Изумительно! Женщина – это невесомость, бесконечное любование собой, игра и не-вопрос.

Юния забыла про чай – в ее зрачках отражался ткущийся образ. Все верно.

– Помада, тушь и новая сумочка не делают женщину привлекательнее, но они позволяют ей играть. Балдеть от новых граней своего отражения, перевоплощаться, испытывать опыт бытия – аккуратная, безбашенная, строгая, распущенная, дерзкая… Одежда – повод подчеркнуть настроение, цвет лака на ногтях – брызги ее смеха. Настоящая женщина не пытается кому-то понравиться, она настолько нравится себе, что завораживает самим фактом своего существования. Проходящий рядом попадает под эту ауру и вдруг становится мечтательным, галантным и романтичным, потому что существо, восхищающееся собой, хочется баловать. Мужчина рядом с ней влюбляется не в характер, черты лица или фигуру, хотя одно другому не мешает, не в тот факт, что его кто-то мало «пилит», но в собственное состояние невесомости, которое захватывает. Понимаешь меня?

Мне хотелось это понимание кому-то передать, а Юния оказалась самыми лучшими для этой темы ушами.

– Находясь рядом с мужчиной, женщина продолжает любить себя и свое состояние рядом с ним…

Впервые моя собеседница задала вопрос:

– А мужчину? Разве она не любит мужчину?

– Она позволяет себе все. В том числе сейчас любить мужчину. Любоваться его красивым телом, мышцами, губами, глазами, чем угодно. Она не теряет себя в нем, понимаешь? Выбирает испытывать совместный чувственный опыт, и опыт этот может тянуться несколько секунд, лет или целую жизнь. Но она остается собой. Женщина, которая принадлежит только себе, неуловима, по-настоящему независима. И муж такой женщины будет любить в ней все – ее капризность, переменчивость, блеск глаз, изгибы запястий, неверное произношение слов, звуков. Он никогда не поймет, из чего она состоит, но будет следовать за ней как нитка за иголкой. Женщина – это полет. Ей хочется порхать по магазинам не для того, чтобы поднять себе настроение новой покупкой, но для того, чтобы восхититься собой разной. В бусах, без бус, в шляпке, длинном пиджаке, новом белье. Духи, крема, украшения – атрибут кайфа… Женщина – это переливчатый поток, невесомость. Необремененность думами о внешности, но понимание – рядом с ней тает, плавится любой мужчина. Это невидимый зовущий его пальчик, прикушенная губа, томный взгляд из-под ресниц, и все это не нужно проделывать в реальности. Это флер. Такая женщина может просто сидеть на лавочке и читать книгу, а проходящие мимо кавалеры будут залипать взглядом на ее лодыжке, желать перевязать на ее ножке ремешок от туфли. Женщина – это наслаждение. Неважно, какая грудь – большая или маленькая… Женщина – это цельный образ абсолютной любви к себе. Вот ты, например, выбрала прийти сюда стройной девушкой невысокого роста, и это прекрасно. Это уникально. Это у тебя тонкие черты лица, блестящие каштановые волосы, аккуратной формы королевский носик, изумительные ногти, которые хоть сейчас в эфир ювелирного канала…

Что-то изменилось в ней. Понимание. Юния впервые смотрела на себя изнутри, а не через отражение в чужих глазах. Да, действительно… При чем здесь маленький размер груди? Он пикантен, зовущ, он дразнит и тянет к себе мужские губы. Она актриса собственной жизни, и ее роль – главная. И ведь действительно всегда хотелось что-то поменять, стать свободнее, испробовать на себе образ и чинной секретарши, и рокерши. Пройтись по магазинам, примерить, приложить к себе новые оттенки тканей, купить дерзкий цвет новой помады и незнакомый аромат.

Ее губы приоткрылись, пока понимание того, что я сказала, вливалось в нее водопадом.

Конечно, она всегда была именно такой, как я описала, только почему-то об этом забыла. Позволила себе забыть, позволила поиграть в примерную дочку, которую быть правильной научила мать. Теперь вспоминала основы, главное – свою суть, свое могущество, неопределенность, способную вылиться в любой желаемый образ. И как здорово, что одежда – это для себя, духи для себя, косметика для себя… Зачем нравиться мужчинам или определенному мужчине, если она столь прекрасна, что нравится в первую очередь самой себе?

– Ты уловила, я вижу.

Я передала ей состояние. Конечно, на время, не навсегда, но пока вложенное понимание будет потихоньку истираться, Юния уже выработает свое. И оно играючи поведет ее по жизни.

Она смотрела на меня, распахнув глаза. Как человек, который не узнал, но вспомнил.

Мне хотелось смеяться.

И как-то иначе стала наклонять голову, смотреть. Изящно и в то же время свободно поправила прядь волос, почти незаметно прикусила губу – вокруг новой Юнии растекалась аура томной ласкающей нежности с привкусом растущей раскрепощенности. На нас стали посматривать мужчины из-за соседних столиков.

Не на меня, на Юнию. Сама я оставалась для всех нейтральной (не хватало, чтобы Аид украсил это дивное кафе бубенцами посетителей); спустя минуту официант передал нам в подарок игристое вино, пояснил – от шестого столика, от мужчины в костюме и шляпе.

Юния взглянула на дарителя коротко, но выразительно. Чуть склонила голову в знак благодарности – мужчина сжал под столом ноги, его член стремительно вырастал в размере.

Вот и все, моя работа завершилась.

Кофе вкусный, погода отличная.

– Мне пора, – сообщила я девчонке, с восторгом и недоверием глядящей на дорогую бутылку с золотой этикеткой. Это только начало, если она сама того захочет.

– Вы… уже?

– Да. Я рассказала. Ты поняла.

Я поднялась из-за стола; мою руку, достающую кошелек из сумки, она перехватила.

– Позвольте… мне. Отблагодарить хотя бы так.

Я не сделала почти ничего, лишь помогла ей вспомнить. Хочет заплатить, пусть платит – дарить подарки также приятно, как получать. Из этого кафе она, скорее всего, направится в магазин, где с удовольствием накупит себе обновок. Прохожие будут оборачиваться ей вслед.

– Твой Охр на самом деле получил от Судьи щедрый подарок. Сам еще не понял какой.

– Я знаю. Я получила его тоже. Тогда… и сейчас.

У этих двоих выйдет семья.

– Как он сейчас?

– Подавлен, – Юния сказала это без сожаления, легко. Уже знала, что сможет его из этого состояния вывести. Впервые отнесется к покорению сердца Эдима, как к игре, а не как к пьесе с заведомо плачевным финалом.

– Передавай своим привет.

«Все у вас будет отлично!»

– Передам.

Уходила я, пытаясь выключить в себе ту женщину, которую только что ей описала. Зачем мне хвост из роты мужиков? Лучше я вдоволь набалуюсь сегодня с одним, горячо любимым.

Но перед этим забегу на Сиреневые Скалы.

* * *

(Delerium feat. Aude – Terra Firma)

– Уважаемый господин Санара, – седой мужчина, из-за круглых глаз, усов и брылей похожий на моржа, смотрел на стоящего перед арбитражной комиссией Судью неопределенно, – вы понимаете, что вопрос, прошение на рассмотрение которого вы подали, скажем так… крайне… деликатный…

Я висела, прозрачная, в просторном зале судебных заседаний, в проходе позади Аида. По бокам от меня ряды пустых стульев; на потолке лепнина из строгих узоров, на стенах портреты Великих Судей прежних лет. Неуютное место, сплошь формальное, бездушное.

Провозившись почти три часа с записями, которые собиралась оставить Аиду, я отправилась на поиск его самого, отыскала здесь, в здании суда. За длинным столом девять человек – обрюзглые, вечно недовольные – комитет по рассмотрению спорных жалоб. И этот комитет, насколько я видела, собирался отклонить прошение Санары на личный допрос королевского мага.

– …Альрус Садамос уже много лет служит при дворе верой и правдой и был избран на этот пост еще дедом нынешних правителей. И просто так брать и предъявлять ему обвинение в совершении противоправных действий… некорректно.

«Опрометчиво. Глупо».

Аид стоял, приподняв подбородок и сжав челюсти. Он молчал, но взгляд его был красноречив, как раскаленный добела в печи железный прут. Потому никто не осмеливался смотреть ему в глаза. Кто-то рассматривал вместо этого столешницу, кто-то ручку в пальцах, кто-то лепнину.

Я обняла любимого легким дуновением ветерка, обозначила свое присутствие.

У стоящего в проходе человека едва заметно дернулись ноздри.

«Привет. Я тут…»

Прошлась невидимой пятерней по его волосам, провела пальчиком по шее, улыбнулась, когда кожа на месте касания покрылась пупырышками. Железное выражение на лице, впрочем, не дрогнуло – отличная выдержка.

– Вероятно, имело место некая ошибка, – продолжил монолог за «моржа» мужчина слева, тоже седой, в очках. – Мага могли оклеветать, может быть, имел место сговор или же как раз заговоренные вещи были созданы на вполне законных основаниях, а вот приобретены уже нет. Понимаете? Слишком мало подтвержденных деталей, чтобы сразу назначать личное дознание. Нужно провести ряд дополнительных мероприятий.

Аид злился, я же хотела его все сильнее, отчетливее. Такого напряженного, взведенного, потрясающего. Пробралась прозрачными руками под одежду, мягко провела ладонями ему по груди, по кубикам пресса, томно выдохнула в шею. Коснулась сквозь ткань трусов поросли над членом.

«Нова… Накажу…»

Всегда мечтала испытать личную кару Верховного на себе. Чтобы горячо, жестко…

«Очень жду…»

Ему приходилось смягчаться – невозможно было думать о гневе и сексе одновременно. Сейчас Аид – Судья, желающий мести и справедливости, но он же мужчина, мысли которого сползают на женщину, трогающую его там, где запрещено. Прямо перед девятью седыми старцами.

– Вот если у вас будут еще какие-либо улики… Неопровержимые, конечно.

Они все были куплены Альрусом давным-давно. Об этом знала я, это чувствовал Санара.

«Скажи им, что доказательства уже есть. Ты систематизируешь и представишь их завтра. Направишь копию в королевскую канцелярию. И деваться им станет некуда».

– Доказательства уже есть, – повторил Аид ровно, – завтра вы их увидите. Равно, как и Короли, потому как дело не терпит отлагательства.

Его не просто недолюбливали здесь, его ненавидели, но делали это скрытно, прикрываясь формальностями. И никто не ожидал, что в рукаве заявителя окажется еще один туз. Или даже джокер.

– Что ж, – «морж» что-то пометил себе на листе, – тогда, полагаю, мы ждем вас… завтра.

О происшествии они доложат Провидцу уже сегодня. Это, впрочем, ничего не изменит.

«А теперь мы сбежим, да?»

Он был, как пружина, сжатая до предела, и эмоциям нужен был выход. Если не в меня, то в черноту, жаждущую убивать. Санара, однако, не хотел черноты. Он хотел секса.

(Astyria – Hold Your Breath)

Он отыскал меня, спрятавшуюся за тяжелой портьерой поодаль от зала судебных разбирательств. Портьера эта была призвана создать антураж тяжелого пафоса – за ней не было окон, лишь глухая стена.

– Что ты… здесь… делаешь?

– Жду тебя.

– Ты понимаешь, что одно неверное движение, и ты скомпрометируешь меня. Это не то место, где можно шалить.

А для меня любое место – то.

У него на шее пульсирует от гнева жилка – гнева не на меня, на идиотов, препятствующих дознанию.

– А мы тихо…

Я злила зверя, играла с его вздыбленным загривком.

По полированному паркету послышались чьи-то шаги; меня тут же вдавили в стену, чтобы портьера не шелохнулась.

Если его здесь увидят, балующегося с девкой…

Но они не увидят. В моих зрачках бесновались черти – я намеренно проявилась не в привычной одежде из штанишек и блузы, но в платье с таким декольте, что грудь лезла наружу. От юбки – одно название…

Санара качал головой. Его дыхание из горячего сделалось раскаленным.

– Ты везде… игры играешь? – спросил он жестко, когда шаги стихли. Мой наряд однозначно спровоцировал верную реакцию – под мантией стоял кол.

– Я плохая… да?

– Очень.

– Накажи меня.

– Ты допросишься.

Там ходили, по ту сторону штор. И нельзя, чтобы занавесь колыхнулась, выдала тех, кто находился за ней.

Ладони Санары железные – ими он, предварительно развернув меня лицом к стене, зажал мне рот. Приказал тихо:

– Ни звука сейчас.

Я размякла от звука брякнувшей застежки ремня. Тонкую ткань трусиков сдвинули в сторону, разомкнули, чтобы вынуть инструмент наказания, створки тяжелой мантии.

– Тихо.

Я едва дышала под теплой сухой рукой, припечатавшей мне половину лица. Чувствовала его, тот самый рельефный пресс, поросль и наглую головку, венчающую то, на что меня собирались насадить. Это неподходящее для сексуальных утех место. Эта штора, эти чинные люди, не подозревающие о диверсантах – все это добавляло столько остроты ощущениям, что я тихонько простонала.

– Ни звука, – дыхание прямо мне в ухо. – Платить будешь молча.

О, как он входил… Нет, не резко и не быстро… очень-очень медленно. Карал по миллиметру, проникал бесконечно томно. Глубже, глубже, глубже… Жесткие створки мантии, нежная горячая кожа – бесовский контраст. Я вздрагивала, но рука держала крепко, тело к стене прижимало и того крепче. Проникнув внутрь, Аид выдохнул. Как же сильно я хотела его такого – взведенного, по-своему безжалостного, нащупавшего «самку», состоящую из сладкого отверстия, полных грудей и безоговорочной готовности.

Он трахался медленно. Поступательные движения сократил до миллиметров – не выходил полностью, чтобы не раскачать штору, все чуть-чуть: туда-назад, туда-назад. Зато часто, постоянно, как заведенный, мой разум плыл. Меня имели в здании Суда. Нагло тискали мою грудь, после скользнули в трусики, отыскали скользкий клитор, принялись галантно обхаживать. И все это, заставляя хранить тишину. Здесь, наверное, чтобы не нарушать закон, не смели сношаться даже мыши, а меня равномерно перли, раздвинув складки плаща и приспустив джинсы.

Когда держаться стало вовсе невозможно, Санара очень тихо и очень хрипло напомнил.

– Ни звука…

Кончать беззвучно – тест не для слабонервных. Особенно когда, содрогаясь в спазмах сам, ты чувствуешь, как выплескивает внутрь тебя сперму разряжающийся член.

Только теперь стихло за портьерой – судьи арбитражной комиссии разошлись. Погремела ведром техничка, погасила в коридоре свет – за ширмой сделалось еще темнее.

Только теперь он отнял руку и позволил мне развернуться.

– Сумасшедшая, – подытожил все еще жестко, но с любовью.

– Разве это преступление, – говорить было сложно, очень хотелось пить, – хотеть своего мужа?

Приблизил свое лицо, погладил по щеке.

– Скажи это еще раз.

– Хотеть… своего… мужа…

Выдохнул шумно.

А после поцеловал так, что моментально скрутило судорогой живот и сократились в предвкушении мышцы влагалища. По-хозяйски толкнулся внутрь еще чуть размякший, но уже наливающийся новой силой, набухающий член.