Глава 20
(Collapse Under The Empire – Anthem of 44)
Он взял отгулы, которых накопилось много, и целый день провел в странной, давящей апатии. Обнаруживал себя, погруженным в тяжелые думы то в кресле гостиной, то на стуле у обеденного стола. Не ел, почти не пил, забыл, зачем когда-то куда-то стремился и спешил. Не понимал сам, о чем именно размышлял.
А ночью вдруг проснулся с ясным умом и обнаружил, что вспомнил четко, будто всегда знал, как управлять тьмой внутри себя. Окончательно соединился с ней без попыток отторжения и пришел к выводу, что, если с чем-то не бороться, оно работает не против тебя, а за тебя. Даже поднялся с кровати, подошел к зеркалу и некоторое время зажигал и гасил собственный взгляд – входил в рабочий режим и выходил из него. Светился и гас, светился снова, напомнил себе гирлянду, невесело усмехнулся – зачем это умение теперь? Чтобы порадовать Дрейка? Нова принимала его любым, а эта способность пригодилась бы только с Леа, но он не с Леа… Он один.
Тьма покорилась, когда он остался в одиночестве. Будто в насмешку.
(Venceslas Catz – Over and Out)
Проснулся Аид в еще более странном настроении, нежели уснул. Удивительно цельным и в то же время раздробленным, собранным и раскрошенным. Хотелось уйти, скрыться, перестать быть для себя самого – тяжелое состояние. Но перестать быть не позволяло чувство, что что-то не завершено, остались некие неоконченные дела.
Какие?
На фоне в голове словно решалась трудная математическая задача, вводила разум в дребезжащее состояние, заставляла натужно искать ответ.
Санара пил горький чай без сахара и слушал тишину Доура – слуги опять куда-то подевались. Они вообще существовали? Не то, чтобы ему было нужно…
Что он не завершил?
«Аэла», – вдруг всплыло из глубины имя.
Действительно. Насчет нее стоило поговорить.
* * *
Во второй раз он пожаловал во дворец без приглашения, и его согласились принять. Более не имели права не соглашаться.
Рутан, средний сын, рано поседевший, усатый, но все еще моложавый мужчина, если бы не снулый вид, стоял у окна. Дорогая мягкая накидка в пол, расшитая узорами одежда.
А человек под ней обычный, думал Санара. Из плоти и крови.
– Вы знали, что от вас была беременна служанка?
Спросил без обиняков. Более не желал тратить время на прелюдии, формальности и этикет. Король от него, видимо, и не ждал.
– Знал, – ответил глухо, – правда, она не сообщила мне. Не подумайте, у нас было…
«По любви» не сказал, запнулся.
– …по взаимному влечению. И только раз. Я не какой-то… насильник, чтобы склонять… без страсти.
Говорил правду. И тема была ему горька.
– Доложили мне много позже, когда она уже понесла, когда подрос ребенок.
– Кто доложил?
– Шепотки среди прислуги.
– Что было дальше?
– Я приказал привести ее для разговора, но мне сообщили, что Ирида погибла. А про ребенка молчали. И тогда я пошел к Чародею, попросил разыскать сына или дочь, чтобы понять – от меня или нет…
– Но Чародей вернулся к вам с ответом, что ребенок мертв, так?
Рутан сглотнул.
– Так. Я до сих пор не знаю…
– Это Альрус отдал приказ умертвить ребенка. И да, он был ваш. Точнее, она…
Впервые Аид видел, как оседает и крошится изнутри король – неплохой, в общем-то, человек. Не желая продлевать напрасные страдания, продолжил:
– Девочка. Ее зовут Аэла. Она жива, потому что пошел тогда против «вашего» приказа глава дворцовой Гвардии, некто Трент. Спас ее от гибели, укрыл в собственном доме, растит теперь, как отец. А выжить им помогает, снабжая деньгами и провиантом, бывший министр распределения финансовых потоков Иннарий Орм. Помните его?
У Рутана дрожал подбородок.
– Жива?
– Да, жива. Правда, пережила шок, когда на нее напали. Поправляется, насколько я знаю. Маг заставил вас поверить в ложь, а также притупил по этому поводу чувства.
«Зато теперь я ощущаю остро и сильно», – читалось в карих глазах.
Смятение, боль, радость. Король сейчас испытывал такую искреннюю смесь чувств, что Аид понял – будет заботиться. До конца, до последнего вздоха.
– Только не отбирайте ее у Трента, если не захочет уходить. Обещайте мне.
– Я… обещаю.
Шепнул одними губами.
И тогда Санара протянул записку.
– Здесь адрес.
* * *
В замке вновь навалилась пустота.
Он завершил незаконченное дело, хотел, чтобы незримый поиск ответов прекратился, но дребезг лишь усиливался. Не помогли ни длительная прогулка, ни душ, ни чай. Начинала болеть голова. Аид впервые посреди дня позволил себе лечь в постель, но задремать так и не смог.
Зазвонил телефон на тумбе.
– Слушаю!
– Ваше Благородие, доброго дня! Пресс-служба новостного канала, мы хотели бы договориться с вами об интервью…
Обнаглели.
Трубку он положил на рычаг, не проронив ни слова. Выдернул из розетки шнур.
Какое-то время сидел на кровати без мыслей, без чувств, затем непонятно для чего выдвинул верхний ящик, уперся взглядом в кусочек ламината, в котором когда-то хранил фотографию Микаэлы.
«Мика».
Вот и еще одно незавершенное дело…
Неужели сработает на этот раз Мост? Собственно, да или нет, неважно. Аид давно сжился с камнем в груди и с вечной от него тяжестью. Он виноват. Жил с этим раньше, сможет и дальше.
Но попробует вернуться. В последний раз.
Мост сработал.
Сложил формулу враз, будто до того сотни раз не чах, как сырой порох под дождем, напитал энергией символ, зажегся ярко – змея, думал Аид, ты змея. Предавал меня год за годом, а теперь…
Но додумать не успел, уже стоял посреди знакомой улицы, тонущей в закатном свете.
Знакомая пыльная дорога, ведущая к магазину, по соседству отчий дом, по которому – Санара ощутил это жгуче и остро – он, оказывается, очень соскучился…
На нем светлая рубаха, под которой его собственное молодое и гибкое тело – ему снова семнадцать. Теплый вечер; за чужим забором протяжно и мирно заблеяла коза.
Мику, шагающую навстречу, он увидел почти сразу – ну да, он же вышел ее встречать, желал поговорить.
Все та же. Легкая, подвижная, чем-то неуловимо своим бесстрашием напомнившая ему Нову. Да, пока он не напугал ее, не проклял, она лучилась беззаботностью, озорством.
Санара не верил в происходящее. Он вернулся в Тирос многолетней давности, стоял на улице. Здесь он родился и рос, здесь строгал первые игрушки отцовским ножом на крыльце, ходил за молоком к бабке по соседству. Кажется, сейчас скрипнет калитка, и выйдет мать – с повязанной платком головой, в строгой кофте, прямой юбке. У нее были растоптаны туфли…
Мика приближалась.
Живая. Он уже не помнил ее такой, много лет тащил другой образ в памяти – тот, у которого веревки на запястьях и водоросли на ногах.
А у этой полуулыбка на лице, ветреная челка, темные шальные брови и искорки в ореховых глазах. Тяжелые материнские бусы на шее и совершенно не идущие ей чужие духи. Белый сарафан в облипку от ветра на стройных ногах…
– Привет, – поздоровался он первым, не зная, о чем будет говорить. Знал другое – диалог уже никогда не пойдет в прежнем ключе. Аид изменился давно и сильно, много понял, пересмотрел.
– Привет! – Мика замедлила шаг, затем вовсе остановилась, будто он мешал ей пройти. Смотрела на него пока еще без страха, с умеренным любопытством. – Ты чего?
– Ты красивая, – ответил он просто, – всегда мне нравилась.
Девчонки – они всегда девчонки. Теперь на него смотрели снисходительно; у Мики рдели щеки, ей было приятно. Пусть это сказал затворник, которого она никогда не замечала, но парень-то он, в общем, симпатичный. Жаль, что нелюдимый.
– Извини, – отозвалась легко, без угрызений совести, – но я иду к другому.
– Я знаю, что мы не будем парой, – слова давались Санаре легко, без прежнего напряжения. Теперь он вообще не понимал, для чего бушевал когда-то, ведь иногда расходиться в стороны – это естественно и нормально. Для чего раньше нужно было нагнетать? Не умел иначе, не мог. И не ему теперь самого себя судить. – Желаю тебе счастья.
«С ним. Или с кем-то еще».
Ему было легко, хорошо. Она живая, это главное. А с кем? Он не любил ее даже тогда, понял уже давно. Счастья теперь пожелал искренне, от души. Мика заметила. Что-то шевельнулось в ее глазах – теплота и интерес, – но Аид уже сделал шаг в сторону, позволяя ей пройти.
Он вновь смотрел на дом, в котором не был так давно. Как там мать?
Зачем мысленно упрекал ее когда-то за желание накормить сына и мужа сытно? Она старалась, как умела, если шла наперекор собственной совести, то для них, для родных. А батя… Теперь Санара знал наверняка, что, если кто-то способен помочь тебе справиться с внутренней пустотой, любовью или ее подобием, нужно бежать к нему на всех парах. Отец хотел немного тепла, которое недополучал от женщины, женившись «из-за обстоятельств».
Они просто люди, понимал теперь Аид, они жили, как умели, как могли. Не ему их судить. Да и вообще никого…
Мика, оказывается, ушла.
Он стоял на опустевшей дороге; Тирос кутался в персиковую вуаль. Пахло полынью, куриными удобрениями и пирогами из чьего-то окна.
Как здесь хорошо, он забыл…
А очнулся уже в собственной спальне; за окном темно.
Десять вечера; дребезг в его голове усилился. Санаре казалось – он теряет время. Не успевает отыскать ответ на некий сложный вопрос, а Нова, которую он чувствовал – да, не Руну, именно Нову, – все дальше и дальше от него. Что завтра будет уже поздно.
«Поздно что?»
Терзался, не понимал, чего от него пытается добиться собственный разум, до боли сжимал челюсти.
Сейчас он был силен как никогда и слаб. Должен был что-то сделать, но не понимал что. Нечто невидимое изнутри толкало его завершить незавершенное, но он все сделал. Рассказал Королю про Аэлу, изменил прошлое – Мика будет жить (уже живет!), ее семья не переболеет неизвестной болезнью, не пострадает от степного волка Дорик, будь он неладен…
Единственная, кому он не смог вернуть украденную жизнь, – Леа…
Аид вдруг опустился на стул, практически рухнул на него.
И вдруг понял, что именно должен сделать.
«Хотя бы попробовать…»
Он должен запустить Куб еще раз.
Да, это почти невозможно, последнюю попытку он использовал три года назад, времени прошло слишком мало. Силы на заклятие Шанса копятся иногда не один десяток лет. Рано…
Но должен. Не для себя… Врет! Для себя!
И для нее.
Сейчас, когда тьма служит не против него, а ему, резерв увеличен до максимума – Санара практически не дышал, думая об этом. Ее нет рядом, но Кубу плевать на расстояния, он вплетется в ткань любой реальности.
«Пусть Леа снова выберет свою судьбу. Еще раз. Один раз».
Он будет об этом просить, умолять или приказывать – ему все равно.
Аид вдруг поднялся со стула – неожиданно сильный, бесстрашный и собранный. Зашагал в каминный зал. Там удобнее.
(Two Steps From Hell – Victory)
Еще никогда, ни в одно заклинание Санара не вкладывал себя всего. Отбросил сомнения, встал четко по центру зала, втянул воздух.
И принялся чертить знак призыва Судьбы. Ткать очертания граней, выплетать на них символы. В этот момент Аид светился весь – не только взглядом, но даже темным плащом. С задранными кверху руками он смотрелся не то Древним Богом, не то погруженным и ритуал шаманом. И хорошо, что отсутствуют слуги – его вид поверг бы их сейчас в шок.
Светился каминный зал, светился капюшон и амулет на груди; полыхали ладони. Но ярче солнца, наливаясь силой, вращался с бешеной скоростью висящий в воздухе огромный Куб. Напитывался словами призыва, чужой силой, вбирал в себя задачу. И через минуту набрал столько, что Санара почувствовал – сработает.
– Леа-а-а-а-а… – отправил пронзительный неслышный крик сквозь пространство. – Выбери… еще раз…
«В последний раз».
И все это время, выдохшийся, наблюдал, как устремляется куда-то ввысь свитый из огня многогранник. Больше заклятие такой сложности, наверное, ему не поддастся – не хватит и жизни, чтобы на него накопить.
Плевать.
Куб улетал. Он отыщет того, кому дать Шанс.
– Выбери, – шептал Санара. – Выбери свою счастливую судьбу еще раз.
Зал мерк неспешно; долго плавали в воздухе золотые огоньки. Теперь сил ему не хватит даже на то, чтобы просканировать чужой колодец. Месяц отпуска. Собственно, отгулов достаточно…
Аиду было все равно. Сам того не замечая, он взялся за брошь плаща у горла, расстегнул булавку, убрал руку.
И мантия упала к его ногам.
Выходя из зала, он оставил ее валяющейся на полу.
* * *
Нова.
(Joe Alexander Shepherd – Spaces)
Я лежала снегом на подоконнике и была красногрудой птичкой, которая ходила по нему. Семечками, которыми прикармливали снегирей, и восьмилетней Кэт, любовавшейся пернатыми из окошка. Я кружила в одном из миров снежинками. А в другом я плавала тополиным пухом над жарким асфальтом, сбивалась в белые лужицы у бордюров.
Я была и старичком, читавшим газету на лавочке в сквере, и продавщицей, ругающейся с покупателем на кассе. Я распылилась по множеству миров, почти забыла собственное имя, разлетелась по пересечению пространств, как разметенная галактическим ветром волшебная звезда.
Лишь маленькая частица меня все еще висела на Аддаре, приклеилась к нему маленькими лапками, присосалась невидимыми присосками, чтобы следовать за тем, кого я так сильно любила.
Невидимая я сидела на плече у Аида, когда он грустил, плавала над ним, когда он спал. Пропитывалась его грустью, силясь сделать ее чуть светлее и легче, прижималась к его щеке, когда он падал духом.
Пространство звало меня, утягивало прочь, но титаническая воля Леа держала здесь. Ее руки слабели, отрывались от Аддара, но пока в них оставалась хоть капелька силы, я обнимала Санару ежесекундно, не умела отлепить себя от него.
Совсем скоро бороться с судьбой станет невозможно, мне придется уйти. Я забуду собственное имя, стану в одном из далеких миров лампой фонаря, лентой дороги или человеком. Мужчиной, женщиной, ребенком, может, зверьком.
Соскальзывали лапки. Все дальше от любимого, все меньше сил держаться.
Отлепились одна за другой присоски – я буду любить тебя, даже если забуду свое имя.
Полет в никуда.
Но вдруг, неизвестно откуда, прорезал пространство яркий свет. Вскрыл пересечение миров, как консервную банку огненным ножом, и долетел издалека знакомый голос, прозвучавший за сотни световых лет отсюда.
– Леа-а-а-а… Выбираа-а-ай!
Я не верила тому, что происходило – передо мной вращался Куб. Тот самый, подброшенный однажды Аидом в больнице. Вспомнилось разом все, хлынуло внутрь меня, затопило. Я – Леа, Леа, Леа… Не птичка и не снег, меня не зовут Кэти, и я не читаю на лавке газету… Где-то там меня ждет мама, папа и сестра…
В грань Куба я указала тем, что осталось от моих невидимых рук.
Перестал дуть ветер; меня перестало тащить в неизвестном направлении. Все померкло.