Глава 21

Алексей. – Держите, Любовь Андреевна, – протягиваю стаканчик с горячим какао и присаживаюсь к Любаше на поваленное бревно. Она забирает подношение торопливо, так, чтобы не приведи господь не соприкоснулись даже кончики наших пальцев на пластиковой поверхности. Шуганная вы какая-то, Любовь Андреевна, – вскидываю в молчаливом упрёке брови, однако все мои сигналы и знаки Снежная Королева игнорирует. Или же просто делает вид, что игнорирует. Мы устроились чуть вдалеке от танцплощадки. На фоне соснового леса мелькают разноцветные огоньки, под пёстрым тентом качаются пожилые пары, стараясь подстроить шаг под неспешные хиты восьмидесятых. Люба держит от меня дистанцию, однако не убегает, и уже одно это вселяет в меня оптимизм. Сегодняшний день определённо принёс прогресс, и я чувствую себя победителем даже на этом самом маленьком и хрупком участке фронта. Сложная она. Но чем сложней механизм женщины, тем интересней его взламывать. А уж дефицита средств для взлома я не испытываю, в моём волшебном рукаве их много припрятано, на все случаи жизни. Разноцветные огни отражаются на лице Любаши, подсвечивают её гордый профиль. Я пытаюсь мысленно вырезать её из этой истории и вставить во что-то более привычное для меня. Ночной клуб, предположим… Любой ночной клуб – это шведский стол. Девяносто процентов людей приходит туда не для того, чтобы покачаться под музыку. Мужики ищут дам, которых можно снять на ночь. Дамы ищут мужиков, готовых их снять. Взаимовыгода сплошная. Однако Любаша в эту картинку вписываться не хочет. При всём желании я не могу представить, что она, вот эта самая Снежная, со своим гордо вздёрнутым греческим носиком, приходит куда-то в поисках мужика. Кажется, она лучше под колёса КАМАЗа бросится. – Что? – Любаша чуть закатывает глаза, глядя на меня привычным «какой же вы идиот, Алексей» взглядом. Ничего, к этим её безмолвным выпадам я уже адаптировался. – И всё-таки, Любовь Андреевна, как вас сюда занесло? – Ветром, – язвит. – Чувство юмора у вас отменное, это я уже понял. А если серьёзно? Где вы учились? Люба чуть пожимает плечами, проводит кончиками пальцев по грубой коре бревна. – В Красноярском медицинском. Поступала на педиатра, но доучиться не вышло, так и осталась медсестрой. – Почему не доучились? Спрашиваю небрежно, делая вид, что мне не особенно-то интересны эти страницы её биографии. Потому что чувствую – ступаю сейчас по тонкому льду, и чуть сильней надавлю – рухну в ледяную воду. Люба молчит несколько секунд, глядя в сторону, и я вижу, как меняется её лицо, как заостряются черты, становясь чуть строже. – Мама тогда заболела, – говорит она тихо, будто через силу. – Потом отец умер. Маму это подкосило ещё больше, мне пришлось вернуться, бросить учёбу. С мамой осталась. Очень пригодились мои навыки медсестры… Правда, ненадолго. Мама вскоре тоже умерла. А я так и не вернулась доучиваться. Зато диплом медсестры уже был на руках. Я сначала пошла в Курганскую больницу, но там не смогла долго проработать. Всё в этом городе о маме и об отце напоминало. Потом увидела вакансию здесь, в санатории Шадринском. Приехала на сезон, а потом осталась. Говорит без пафоса, даже без горечи. Просто. Почти обыденно, словно рассказывает о том, что съела на завтрак. Но в глазах Любаши столько скорби, что внутри меня всё скручивается в тугой узел. Потерять тех, кто был тебе, вероятно, дороже всех на свете. И в свете новой информации колкости Любаши обретают новый сакральный смысл: это лишь броня. Броня, под которой она прячет свои настоящие чувства. – Я искренне соболезную, Любовь Андреевна. Она улыбается, словно извиняясь за то, что испортила легкую атмосферу вечера своим коротким, но тяжёлым рассказом. Пальчики, нервно карябающие кору, ускоряются. Накрываю их ладонью и Люба, вскинув на меня затравленный взгляд из-под пушистых ресниц, моментально отодвигается ещё на десяток сантиметров. – Ну, а… А у вас? – Рассеянно убирает прядь волос за ухо, отпивает какао. – Надеюсь, у вас все живы? – Да, все живы. Мама, отец… Я настоящий счастливчик. Правда. – Общаетесь с родителями? – А как же иначе? – Сейчас какая-то новая мода пошла, – фыркает с пренебрежением Любаша. – Люди предпочитают держаться подальше от корней. Уезжают на другой конец страны от родителей, бабушкам не звонят… – О, нет, – улыбаюсь. – С моими «корнями» такое не прокатит! От моей мамы и её стряпни никуда не деться. А отец… С отцом у меня особые отношения. Знаете, как он с мамой познакомился? Он в Египет поехал отдыхать с друзьями, и на обзорной экскурсии увидел маму. Она ему понравилась очень, поэтому, когда их пересадили на катер и повезли показывать местных акул, он «случайно» столкнул её в воду, а потом «героически» спас. – М-да, Алексей. Гены – страшная штука. – О чём вы? – Вы с отцом используете одни методы. – Бросьте, Любовь Андреевна, я ведь вас в воду не толкал, – едва заметно двигаюсь по бревну к ней ближе. – Если вас утешит, акулы те были китовые, не опасные для человека. Они планктоном питаются. – А вашу маму это утешило? – Прищуривается. – Ну… Если я сижу перед вами, значит, она смогла с этим смириться. – Весёлая у вас семейка. – Ещё бы! Отец в детстве меня на рыбалку брал. Мы уезжали далеко за город, садились в лодку и плыли, плыли… Однажды на одной из таких рыбалок я увидел нефтяной бур. Он так страшно гудел, и мне всё интересно было, что там за машина такая железная, огромная. Впечатлился. Думал сначала, что вырасту и сам буду землю бурить и нефть добывать, а потом вырос и понял, что гораздо выгоднее её транспортировать. Любаша дёргается, словно от пощёчины. Пальцы на стаканчике конвульсивно сжимаются. – Вы… Вы занимаетесь нефтью? – Да, а что? Это хорошо или плохо? Женщин, знаете ли, обычно это впечатляет. – Впечатляет… – медленно. И тут же натягивает на лицо не самую правдоподобную улыбку. Меня не покидает ощущение, что я сказал что-то лишнее. Что? Про нефть? Про рыбалку? А может, просто не стоило хвастать семьёй, учитывая Любашин бэкграунд? Небо, дай мне знак! Я уже заколебался тыкаться в темноте, как слепой котёнок. Эта Любовь Андреевна – как лабиринт древней пирамиды. Оба синхронно вздыхаем и задираем головы к небу. Над нами темнеет ночь, полная ярких звёзд, каких никогда не увидишь в Москве. Тихо поют ночные птицы, стрекочут сверчки, запах хвои смешивается с лёгким ароматом Любашиного парфюма. Мне хочется просто замереть, оставить этот момент в памяти таким, какой он есть сейчас: хрупким, настоящим и абсолютно прекрасным в своей простоте. Но Люба резко оживляется и кивает в сторону танцплощадки. – Посмотрите-ка, а ваш Ромео духом воспрял. Пытаюсь проследить за направлением её взгляда. Степаныч, расправив плечи и дёрнув как следует полы пёстрой рубахи, идёт к Миледи. – Не Ромео, а д'Артаньян. Итак, Любовь Андреевна, приготовьтесь. Сейчас мы с вами станем свидетелями исторического момента. По площадке разносится медленная музыка. Степаныч нерешительно, но настойчиво приглашает свою даму сердца на танец. Миледи косится на него с нескрываемым подозрением, однако соглашается и вкладывает свою изящную ладонь в его. Лезу в барсетку. – Любовь Андреевна, вы только не сердитесь, но мне сейчас нужно будет провернуть небольшую диверсию. – Я против! – Тут же вскакивает и подбоченивается. – Вы же даже не знаете, что я собрался делать! – Алексей, что бы вы там ни задумали, говорю вам – нет. – Почему?! – Потому что ничего хорошего вы придумать не в состоянии! Только пакостите! Достаю фейерверк. Люба хватается за голову. – Вы с ума сошли?! – Будет красиво, эффектно! Вам понравится, – убеждаю её, доставая зажигалку. – Не смейте, Алексей, не смейте! – Бросается ко мне, пытаясь отобрать пиротехнику. Мы нелепо боремся. Чиркаю зажигалкой, удерживая её вместе с фейерверком над головой. Любаша, явно уступающая мне в росте и силе, повисает всем весом на моём плече, вынуждая опустить руки вниз. – Любовь Андреевна, да что же вы такая противная! – Ах, это я противная?! – Наступает каблучком мне на носок. – Я сейчас вам покажу противную! Коленом заряжает по стратегически важному объекту – прямиком в хрустальные Фаберже. В башке звон. Из глаз искры. Однако я намерен довести начатое до конца. Превозмогая боль снова чиркаю зажигалкой. Любаша, бросаясь грудью на амбразуру, снова дёргает мою руку вниз и направляет петарду в сторону танцпола. Я даже сообразить не успеваю, как вспыхивает яркая вспышка – синяя, фиолетовая, розовая, ослепительная – и с громким свистом ракета уносится прямо в тент. Пламя охватывает ткань мгновенно, ярко и стремительно, словно оно только и ждало возможности вырваться на свободу. Танцующие пенсионеры в панике разбегаются в стороны. – Теперь меня точно уволят… – шепчет Люба, широко раскрытыми глазами наблюдая за тем, как пламя жадно пожирает временной портал в восьмидесятые.