Глава 23

Алексей. Следующим утром шествуем со Степанычем за серьёзной медсестрой по узкому коридору, выстеленному от пола до потолка кафельной плиткой оттенка уныния. Запахи здесь стоят ну просто волшебные! Чарующая смесь болотного ила, сероводорода и гниющего мамонта, которого забыли вытащить при раскопках, и теперь он разлагается где-то в чугунных недрах старой сантехники. – Грязевые ванны – это уникальная процедура, которая снимает усталость, лечит суставы, обновляет кожу и восстанавливает силы! – Гордо заявила сегодня терапевт, раздавая нам назначения. Она забыла упомянуть, что эти самые ванные ещё и уничтожают остатки достоинства. Оказалось, санаторное лечение – это не только минеральную водичку попивать да бабушкам глазки строить. В этом пыточном царстве есть процедуры и пожёстче. Если бы Данте знал, какие круги ада приготовлены бедным отдыхающим в провинциальном санатории «Звезда Зауралья», он явно расширил бы список мучений. Медсестра открывает дверь, пропускает нас со Степанычем вперёд и встаёт, преграждая путь к отступлению, чтобы не сбежали. Видать, были прецеденты. Посреди комнаты стоят две огромные, покосившиеся от времени ванны. Внутри плескается что-то коричнево-чёрное, густое и мутное. – Проходим, товарищи, раздеваемся и ложимся, – сурово приказывает медсестра. – Эх, Лёшка, – морщится Степаныч, – на что только не пойдёшь ради здоровья. И почему у них всё полезное всегда такое гадкое на вид и запах? – Это чтобы жизнь мёдом не казалась. Иначе не поверишь в целебность процедуры. Синхронно со Степанычем вздыхаем и сбрасываем халаты. Шагаем неуверенно, словно на плаху идём. – Ну, Алексей, понеслась! – подбадривает Степаныч и первым опускается в зловещую жижу. Я жду пару секунд, внимательно вглядываясь в этого отчаянного смельчака. Ну, мало ли, вдруг растворяться начнёт? Но нет, Степаныч кряхтит, пыхтит, кривит лицо, однако выглядит вполне живым. Следую его примеру и погружаюсь в целебную грязь. Господи. Если рай существует, то это его идеальный антипод. Мурашки разбегаются по всему телу. Ощущения так себе: будто лежишь в гигантской банке несвежей сгущёнки, в которую случайно уронили пару десятков тухлых яиц. Да ещё и какими-то комками всё. Надеюсь, это не остатки предыдущих пациентов. – Наслаждайтесь спа-процедурами, – бросает медсестра и выходит, прикрыв за собой дверь. Я, человек, привыкший к спа-центрам с видом на море, к аромамаслам с биркой «лимитированная серия», сделанным из молока самки единорога, понимаю, что вся эта архаика ничего общего со спа-процедурами не имеет. А вот с пытками времён средневековья – очень даже. Поворачиваюсь к Степанычу. Глаза его полузакрыты, лицо скорбное, перекошенное слегка, как у русского интеллигента на вечере философской поэзии. Я морщусь, стараюсь не вдыхать слишком глубоко, иначе мозг наполняется теми самыми газами, которые этой жижей и выделяются. – Ну что, Степаныч, кайфуешь? – Ох, Лёшка… – он с чувством закатывает глаза к потолку. – Вся жысь моя сплошной кайф. – Ты сегодня какой-то особенно печальный, дед. Ванны эти не радуют, понимаю, но ты с утра ходишь как в воду опущенный. Степаныч тоскливо пожимает плечами. – Лёшка, что ж у нас с тобой всё что ни делается, всё к худшему? – Э нет, неправильно говоришь, – возражаю, пытаясь устроиться поудобнее в жиже. – Всё, что не делается, всё к лучшему. Просто мы пока не понимаем, к чему именно нас ведёт судьба. – К чему? Вижу я, к чему. К психиатрическому диспансеру нас с тобой ведёт. С твоими идеями ещё пару дней, и прямиком туда попадём. Мы же для общества опасны. – Это не мы для общества опасны, а оно для нас. Убивает весь энтузиазм и жажду жизни своей серостью. А мы, считай, два филантропа, жертвующих собственным спокойствием во имя человеческих улыбок. Мы, так сказать, добро причиняем. Снимаем паутину с местных тухлых будней. Санаторий такой движухи давно не видел. – Движуха, – усмехается грустно. – Миледи моя после вчерашнего снова смотрит на меня, как на дурака. Всё насмарку. – Да брось, Степаныч. Она на всех так смотрит. У неё просто разрез глаз такой! Дед снова вздыхает и поворачивает голову ко мне. – Ну а ты? Как твоя Снежная Королева поживает? Тоже скептически смотрит? От одной только мысли о Любаше внутри разливается странное тепло. Фыркаю. – Да нормально всё. Мы теперь «дружим». – Дружите? – Степаныч саркастически приподнимает бровь. – Прямо вот дружите? – Ну что ты начинаешь? Конечно, дружить с женщиной я не намерен! – Ой, Лёшка! – Появляется из-за края чугунной ванны кулак, запачканный грязью. – Смотри мне! – Чего? – Голову-то девке заморочишь, а потом уедешь. – Но ведь мы же с тобой поспорили, что… – Нет уж! – Перебивает резко. – Я с тобой не спорил. Это ты сам себе этот спор дурацкий навязал! – Да и плевать, – расслабленно откидываюсь на край ванны, прикрываю глаза. – Я всё равно выиграю. Какая разница. Действительно, какая разница? Но несмотря на то, что спортивный интерес во мне действительно очень силён в силу моей неспокойной бунтующей против тривиальностей натуры, внутри себя я чую интерес и иного рода. Люба действительно отличается от женщин, с которыми я привык встречаться. Нет, не только тем, что строит из себя недоступную и холодную леди. И таких женщин я тоже встречал. Однако есть в Любе какая-то удивительная глубина. Женщины, с которыми я привык общаться, как правило, поверхностны. И хочется поизучать, копнуть глубже, да копать-то там некуда. Там лишь припорошено песочком сверху для вида, а глубины никакой. Читаешь их как глянцевый журнал. Открываешь, а там уже всё расписано: лайфхаки, мотивация, список покупок и инструкция к применению. А Люба… В ней будто под толстым слоем снега зарыт настоящий клад. Даже прикасаться страшновато. Копаешь и не знаешь, дойдёшь ли до золота, или всё это просто мираж в вечной мерзлоте. Чем больше копаю, тем больше понимаю, что так глубоко я ещё не погружался ни в кого. И это, признаться, чертовски затягивает. – Ладно, дед, расслабься, – перевожу разговор на менее скользкую тему. – Я всё для сегодняшнего вечера уже подготовил. Степаныч встревоженно таращит глаза. – Что ещё ты там задумал? Мне уже страшно. – Тебе просто нужно будет из комнаты на пару часиков исчезнуть. – А это ещё зачем? – Я пригласил Любовь Андреевну на дружеский ужин. Хочу создать уютную атмосферу, и твоё присутствие слегка её нарушит. – Вот так новости! А мне где прикажешь слоняться всё это время? В коридоре с газеткой? – А ты, отважный д’Артаньян, пригласишь на романтический ужин Миледи. Я заказал доставку из ресторана, кейтеринг накроет столик прямо в сосновом бору. Свечи, романтика, горячая еда и вот это всё. А мы с Любашей пока в нашей комнате уединимся. – Уединятся они! Ты руки-то свои не распускай, Алексей! – Ну ты и скажешь, дед, – делаю вид, что оскорблён. – Я к ней и пальцем не притронусь. И нет, реально даже в планах не было. Потому что Любовь Андреевна при малейшем намёке на покушение на её границы свернёт меня в бараний рог, порубит на мелкие кусочки, расфасует по пакетам и унесёт Зоюшке, чтобы та меня, словно тесто, вымесила и нового Алексея Попова вылепила. Степаныч молчит, явно обдумывая предстоящий вечер. Его лицо, покрытое постепенно подсыхающей грязью, кажется угрюмо-растерянным. И я тоже чувствую внутри странное волнение. Будто к первому в жизни свиданию готовлюсь. Пялюсь в потолок. Любаша – это ведь настоящий ураган. То сносит меня ветром, то хлещет льдом, а иногда, словно по ошибке, обдаёт теплом. Зажав нос, погружаюсь в грязь глубже. Если эти целебные ванны лечат всё, может, и моё беспокойное сердце исцелят?