Глава 30

Люба. Катамаран мягко скользит по воде, и отрываясь от берега я словно убегаю от своих тревог, от застарелой внутренней боли, от всего, что давит и сковывает. Вокруг разлит июльский воздух, напоенный запахом воды и подсушенных речных трав. Исеть в этом месте узкая, по-детски неуверенная, словно сама стесняется своего течения: ни порогов, ни шумных плесов, только вязкая тьма под нами, и, если наклониться, видно, как на самом дне дрожит хрупкая зелень водорослей. На поверхности бликует рассыпчатое солнце. С одной стороны – резные беседки на набережной: белёные, словно сахарные. С другой – густой, почти чёрный еловый подлесок; он отражается так чётко, что кажется, будто мы плывём в зеркале. Я обожаю катамараны. Во мне они запускают какой-то механизм счастья, как в детстве, когда папа после торта говорил: «Ну, именинница, а теперь за штурвал!» Ни один мой день рождения не обходился без прогулки по реке. Папа смешно морщился от яркого солнца, крутил педали, а я держала руль, будто капитан огромного лайнера. После проката мы обязательно ели пломбир из хлипкого бумажного стаканчика. И мир казался безупречным. Катамаран – хлипкая, дребезжащая штука, но мне в нём всегда спокойно. Здесь я не взрослая уставшая медсестра, не жертва, не женщина с отложенными на потом чувствами. Здесь я просто Любочка. Мне семь. И папа рядом. Вот только папы нет. Его голос и тёплые глаза остались в прошлом, в выцветших и пожелтевших от времени фотографиях. Сегодня педали крутит Алексей. Греет воду своей наглой, беспокойной энергией. Он слишком большой для этого почти игрушечного судна. Ноги его упираются в пластиковый борт, а беспардонный взгляд – в меня. – Что? – Закатываю глаза, ловя на себе очередную порцию рентгеновского луча. Алексей щурится, лукаво улыбается. – Любовь Андреевна, вот мы с вами целую неделю знакомы. – И? – Может, переведём уже наши отношения на новый этап? Пальцы сильней впиваются в металлический поручень. Это приятно? Ещё бы! Не каждый день такие мужчины, как Алексей, оказывают мне знаки внимания. Но это и настораживает, ведь кто такой Алексей Попов, а кто такая Люба Подольская. Мы ведь из разных миров. – Что ещё за новый этап, и чем вас не устраивает тот, на котором мы находимся сейчас? – То, что сейчас – совершенно несерьёзно. Вы же меня как мальчишку отшиваете. А мне хочется, знаете, какой-то близости, – Алексей хохочет, гладя на моё вытянувшееся от изумления лицо. – Да нет, Любовь Андреевна, не той близости. Мы с вами могли бы поделиться чем-нибудь личным. Маленькой тайной, например. – Нет у меня тайн. Всё личное я давно похоронила. Он хмурится, но не сдаётся: – Не бывает такого, чтобы совсем-совсем ничего. Маленькая тайночка хотя бы? Отворачиваюсь. Молчание давит, и мне хочется убежать, соскочить с катамарана прямо в тёмную воду, чтобы ничего никому не объяснять и наболевшим не делиться. Очень страшно, что сорвав печать с замка, за которым я держу своих демонов, я уже не смогу снова закрыть эту дверь. Так что пусть вся та хтонь сидит там, где ей место. – Я не из тех, кто делится тайнами с первыми встречными. – Я уже понял, – вздыхает Алексей и театрально закатывает глаза. – Вы вообще не такая, как все женщины. – А вы всех женщин успели изучить? Всех до одной? – Нет, не всех. Но опыт у меня есть. Так вот, с высоты собственного опыта авторитетно заявляю, что вы, Любовь Андреевна, – исключение из всех исключений. – Он вдруг становится серьёзным. Задумчиво закусывает нижнюю губу, словно размышляет, стоит ли продолжать этот разговор. – Хорошо, хотите мой маленький секрет? – Хочу, – отвечаю, ни на секунду не задумавшись. Люба не дура. Секреты Алексея Любе очень даже интересны. – Ладно, Любовь Андреевна, открою страшную тайну. Ни одна женщина до вас этого не слышала. Только вы никому не рассказывайте. Обещаете? – Обещаю… – хмурюсь. – Тогда подвиньтесь. Подольская, ты точно хочешь это знать? А может он сейчас расскажет, что котят мучает или врагов своих по пакетам фасует в гараже? Что ты потом с этой информацией делать будешь? Но любопытство берёт верх, и я нехотя подкатываюсь ближе по гладкому сидению. – Нет, ещё ближе. Чувствую, как наш пластмассовый кораблик опасно кренится. Подкатить ближе значит соприкоснуться коленями, почувствовать его дыхание у виска и этот дерзкий аромат, будто кто-то уронил мятную жвачку в дорогой коньяк. И всё равно, словно одурманенная, двигаюсь ближе. – Ну? – У меня есть собственный алгоритм обольщения, – шепчет Алексей и, кажется, даже чуть краснеет. – Чего? – Да-да, целая система, которую я выводил долгие годы. Смеюсь. Нахально и громко. Алексей же делает вид, что обижен насмерть. – А что смешного? У меня серьёзная теория. Я даже думаю её запатентовать. – Алексей, невозможно влюбить в себя женщину, следуя правилам. Ведь женщины эмоциональны, чувствительны, замечают двойное дно и улавливают неискренность за километр. – Вот именно, что мой алгоритм работает безупречно. Точней, работал. До вас. Вы всё сломали, Любовь Андреевна. Может, подскажете, что я делаю не так? – Правильно ли я понимаю: вы хотите совет, как вам меня… Закадрить? – «Закадрить» – ужасное слово. Я предпочитаю что-то более тонкое, например, «расположить к себе». Какой же он дурачок. Дурачок, но милый. – И что там, в этом вашем алгоритме? – Смотрите. Шаг первый – эффектное появление. Шаг второй – юмор, чтобы разморозить обстановку. Шаг третий – забота… – Кофе и жарки? – Вздёргиваю с претензией бровь. – Любовь Андреевна, это было от чистого сердца! Если бы вы, скажем, любили стихи, я бы вам стихи читал! – А вдруг люблю? – Отлично! Что предпочитаете? Классику? Современные? Про любовь? Патриотические? – Оживляется, как прилежный ученик, выучивший материал к уроку. – Есенина, например. Знаете наизусть? Он прочищает горло, и я уже жалею, что спросила. – «Вы помните, вы всё, конечно, помните, как я стоял, приблизившись к стене…» Глаза мои округляются. Правда, знает! Хотя почему я вообще ещё удивляюсь? Кажется, если бы я сказала, что люблю космос, Алексей прямо в этом катамаране построил бы для меня ракету из картонного стаканчика из-под кофе и пары шпилек. Алексей входит в раж, вскакивает на ноги. – И что-то резкое в лицо бросали мне… Катамаран опасно покачивается. – Алексей, сядьте, пока мы не перевернулись. Он лишь отмахивается от меня, как от назойливой мухи. – …вы говорили, что нам пора расстаться, что вас измучила моя шальная жизнь… – Сядьте! – Хватаю его за штанину. – А-ле-ксей! – …А мой удел – катиться дальше вниз! Бессовестный артист размахивает руками, и в следующую секунду, словно в немом кино, теряет равновесие. Я хватаю его за пояс, чтобы удержать, но разве можно поймать ураган? Мы валимся в темную воду Исети вдвоём. Холодная река обжигает кожу. Я глотаю воздух, потом воду, всё перемешивается в лёгких. Паника всплывает гораздо быстрее меня. – Алексей! Я плавать не умею! Вода тянет вниз, захлёстывает лицо. Я глотаю вязкую темноту, бью истошно руками, а в голове только паническое «Неужели всё закончится именно так?» В этот миг я не просто тонy в Исети. Я отпускаю то, что давно мешало жить. И если кто-то должен меня поймать, пусть это будет человек, который перечёркивает свои собственные алгоритмы ради одной неуклюжей, но настоящей женщины. Всё гаснет – вода, солнце, тревога. И за мгновение до того, как мир уходит в чёрный тоннель, меня подхватывает сильная рука. Вцепляюсь в неё, не раздумывая. Я не умею плавать. Но, кажется, прямо сейчас я заново учусь доверять.