Глава 38

Люба. Шторы плотно сомкнуты, и день остался за ними – золотисто-горячий, звенящий птичьими трелями и пахнущий смолой сосновых ветвей. Там, за окном, медленно склоняется к закату солнце, вытягивая длинные тени от стволов, словно чёрные стрелы, упавшие на землю. Ветер качает верхушки сосен, и их глухой шелест похож на древний шёпот, вечный, как сама природа. Птицы спорят между собой, заливаясь песнями, и этот хор жизни звучит особенно контрастно здесь, в полумраке комнаты, где тяжёлыми вдохами Алексея отмеряются секунды. В воздухе отчётливо пахнет ромашкой, лекарствами, а ещё чем-то мужским – тёплым, спокойным. Алексей лежит на моей кровати, большой, беспомощный и горячий, как раскалённая печка. Щёки пылают, губы сухие, волосы спутались и прилипли к вискам. Я то и дело меняю холодный компресс. Раз в полчаса стягиваю с него одеяло и ругаюсь на него за то, что он снова натягивает его, прячась с головой. Он ругается в ответ – бессвязно, из бреда, однако очень убедительно. – Лёша, попей, – наклоняюсь, прижимая стакан к его губам. – Потихоньку. Он послушно делает глоток, морщится и, едва дыша, бормочет: – Любаша, а ты знаешь… у тебя руки пахнут яблоками… такими зелёными… с огорода. – Это спирт, – шепчу, поправляя подушку под его головой. – Нет… яблоки… Я не могу такое спутать. У моей бабушки в саду такие росли. Протягиваю руку и глажу его по волосам. Движение само собой рождается где-то за грудиной и отдаётся коротким импульсом в ладони. Алексей словно ребёнок – тянется ко мне, цепляется за мою руку, будто проверяет, не исчезла ли я. – Ты здесь? – Спрашивает тихо, не открывая глаз. – Здесь. Никуда не ухожу. Он вздыхает, и вместе с этим вздохом из меня будто уходит часть напряжения. Время тянется лениво. Ленка бедная там за двоих пашет, я знаю, но отпустить себя отсюда я не могу. Взволнованно брожу по комнате, сажусь, тут же снова встаю, меняю компресс. Весь мой мир сейчас – лоб Алексея, его дыхание и упрямые цифры градусника, что никак не желают уменьшаться. Как бы не пришлось богатыря нашего в городскую больницу на скорой отправлять… Градусник пищит и показывает тридцать девять с хвостиком. Раздражённо выдыхаю, завариваю очередную порцию ромашки. Лёша смотрит на меня из-под полуопущенных ресниц. – Ты, похоже, не очень любишь, когда у тебя кто-то болеет, – бормочет. – Я просто не люблю, когда кто-то потеет на моё постельное бельё. Всё стирать придётся, – раздражаюсь от собственного бессилия. Да что я за медсестра такая, если даже простую температуру сбить не могу?! Алексей обиженно поджимает губы и лежит молча… Но всего секунду. – Любаша, ты знаешь, ты особенная женщина? Не такая, как другие. – Вот только давай без признаний, – смотрю на него со строгим прищуром и разворачиваю холодное полотенце на лбу так, чтобы оно закрывало всё лицо Алексея вместе со ртом. – Помолчи лучше. – А я сказать хочу, – сбрасывает компресс на пол. – Вот Сабрина – она… – обрывается. Смеётся. – Сабрина – это вообще… Имя-то какое смешное. Она безвкусная совсем, понимаешь? И другие женщины безвкусные. А ты… – А я? – Воинственно упираю руки в бока. Он ведь сейчас такой ерунды наговорит, а завтра за неё краснеть станет. Если вспомнит, конечно. – А ты вкусная… – С идиотской блаженной улыбкой. – Яблоками пахнешь. Лесом. Хвоей. Ветром. И жарками, что в красную книгу занесены. Ты кофе пахнешь, но не тем, что из пыли, а крепким… Таким крепким, что во рту иногда вяжет. Но это, Любаша, от страха ты такие феромоны источаешь. А когда перестаёшь пугаться – теплеешь. И снова пахнешь яблоками и жарками. На тираду Лёши я ничего ответить не успеваю – в дверь стучат. Да так сильно стучат, что у меня пальцы холодеют. – Люба, открывай немедленно, – голос, от которого по спине прокатывается волна колючих мурашек. – Я хочу поговорить. Торопов. Так грохочет так, за дверью, что ему только оркестра не хватает, чтобы весь санаторий наверняка узнал о том, что он таскается ко мне с надеждой на приватную беседу. – Люба, ты дом? Я знаю, что ты дома! Молчу. Даже, кажется, не дышу. Алексей же, как назло, вздрагивает и широко распахивает глаза. – Басурманин у ворот… – Тише! – Ну сейчас я ему покажу, – взмахивает рукой в воздухе, сокрушая невидимого врага. – Тихо ты, тссс, – с хихиканьем зажимаю Лёше рот ладонью. Какой же дурачок! И тебе бы, Люба, не хихикать, словно дурочка, а как следует препечатать подушку к этим губам, что несут всякую ахинею вот уже восьмой час без перерыва. За дверью пауза. Затем ещё один удар, тяжёлый, как обух. – Люба! Ты же понимаешь, что я всё равно добьюсь своего! Я понимаю. И именно поэтому молчу. Уж лучше пускай наш разговор состоится позже, чем сейчас, когда я совсем не готова вести масштабные войны. Полминуты длятся как целая вечность. Шаги удаляются по коридору – ровно, уверенно. Торопов явно вычёркивает меня из списка дел на сегодня. Я долго не двигаюсь. Только слушаю, как стихает эхо. Потом выдыхаю медленно, чтобы не закружилась голова и, покинутая силами, буквально сползаю с края постели на пол. – Это был… – начинает Алексей. – Басурманин. Но сегодня он прошел мимо. – Хорошо. Я сильный… Я бы… Любаша… – голос у него хриплый, но тёплый. – Знаешь, я ведь в детстве всё лето у бабушки проводил. Она у меня… Ну такая… Строгая была. Халат ситцевый, косынка. А пирожки у неё… Господи, я бы душу за них сейчас продал. – Тише, не болтай много, – поправляю компресс, с удовлетворением отмечая, что лоб у него уже не такой раскалённый. Значит, температура потихоньку отступает. – Нет, дай договорить… Вдруг забуду. Мы с дедом уезжали на лодке рыбачить. Лодка моторная, старая, тарахтела так, что вся округа знала, где мы. И как-то раз в камыши заплыли. Высокие такие, выше нас. Заблудились. Я плакал, а дед достал хлеб и колбасу. Это был лучший пикник в моей жизни… Я улыбаюсь. – Хороший у тебя дед. – Угу… Он мне всё про жизнь объяснял. Просто и как-то… честно. И, знаешь, я его слушал. Даже когда делал вид, что нет. – Алексей чуть сжимает мою ладонь. – А ещё он говорил: «Не ищи идеальных женщин. Идеальные – только в кино. Да и тех играют обычные». – Мудро, – шепчу, чувствуя, как сердце делает лишний удар. – Ты бы ему понравилась. И бабушке тоже. А мама… Она бы пришла от тебя в восторг. Любаша… знаешь, я… Я ведь больше мамин. – А как же ещё? Мамы – они всегда первые. – Она у меня… – он делает паузу, дышит шумно. – Она такая… Сильная. Всё тянула на себе, когда у нас ничего не было. Отец вечно в разъездах, по стройкам, по делам. А она… И со мной, и дома, и на работе. Она будто вообще не уставала. Только ночью могла сесть на кухне, заварить себе чай в старом толстом стакане, и тихо сидеть. Меня пронзает – слишком знакомая картина. Моя мама делала то же самое. Машинально глажу Лёшу по волосам. – Она хотела, чтобы я человеком стал, – продолжает Алексей. – Чтобы я умел держать слово. «Лёшка, если пообещал – делай». Вот она всегда так говорила. А я… Часто, конечно, косячил. Но если что-то говорил ей – не мог уже отступить. – Значит, ты мамин мальчик, – улыбаюсь. – Мамин, – соглашается он, и в этой слабой усмешке вдруг столько тепла, что я сама растекаюсь, как воск. – А вот папа… Он другой. Не строгий. Он всегда… Будто на своей волне. Любит море. Всё норовил на рыбалку утащить. Вот соберёмся мы: я, дед, папа… Замолкает. А лицо светлое такое. И мне очень приятно смотреть на мужчину, который с таким трепетом и любовью рассказывает о собственной семье. Отчего-то сейчас не модно это… – Твой папа – авантюрист, – улыбаюсь сквозь тревогу. – Угу… И часто за это от мамы нагоняй получает. – Алексей приоткрывает глаза. Взгляд мутный, но прямой. – Ты бы понравилась моим родителям, Любаша. Они давно ждут, что я девушку приведу. Всё спрашивают: «Ну что, Лёшка, когда уже остепенишься?». И я, кажется, готов остепениться. Ладонь его находит мою. Сплетает наши пальцы. Я хмыкаю, но сердце странно сжимается. – Ну-ну. Ты сейчас это мне рассказываешь, потому что температура шпарит. Завтра забудешь. – Не забуду, – шепчет он упрямо. – Сабрину я бы никогда не повёз знакомить. И других тоже. А тебя… Тебя хотелось бы. Потому что ты настоящая. И они это почувствуют. У меня вдруг перехватывает горло. Отвожу взгляд. – Алексей, – выдыхаю. – У тебя бред. – Нет… – он улыбается. – Бред – это про всё остальное. А это… Это правда. Ты бы понравилась маме. Она бы сказала: «Лёшка, держи эту девушку, и не дай уйти». Закусываю губу, чувствую, как глаза предательски увлажняются. Господи, откуда во мне столько слабости? – Спи, Попов, – шепчу, – пока ещё можешь говорить такие вещи безнаказанно. Он смеётся тихо, сипло. Закрывает глаза, но ладонь не отпускает мою. – Не буду один, – губами прислоняется к костяшкам моих пальцев. – Ложись со мной. – Алексей… – делаю вялую попытку возразить. – Это антисанитарно. И против всех правил. – Когда ты уходишь, становится пусто. И всё. На этом месте я, взрослая, в меру скучная, рациональная, – сдаюсь. Потому что иногда правильнее нарушить правила, чем бросить человека в пустоте. Ложусь рядышком, поверх одеяла. Лёша утягивает меня ближе, зажимает, как грелку. Лоб у него уже не обжигает – жар отступает. Он дышит часто. Я считаю вдохи: один, второй, третий. Один, второй, третий… И с каждым этим вдохом я чувствую, что всё сильней привязываюсь к этому мужчине.