Глава 9

Алексей. С беспокойством склоняюсь над лежащим на полу Степанычем. Вокруг перешёптываются и толпятся бабушки, словно на городском собрании по благоустройству двора. То и дело доносится участливое: – Ой, бедненький… Да как же так… – Что с ним? – Ох, голубчик… Совсем белый… Присаживаюсь рядом, касаюсь плеча Степаныча. – Дед, ты живой вообще? Рядом приседает Люба. Её красивые брови напряжённо встречаются над переносицей, а взгляд озабоченно сканирует лежащего звездой героя. – Что случилось? – С неприкрытой тревогой в голосе. Дед тихо стонет, наслаждаясь вниманием публики. – Нормально всё с ним, – на лице Жанны Аркадьевны отражается вселенская усталость, – лёгкое головокружение. Давление упало. Переволновался. Или из-за духоты… Разойдитесь! Не толпитесь! – Ах, бедный! – снова вздыхает одна из бабушек. – Давление такое коварное… Жанна Аркадьевна достаёт из кармана халата тонкий блокнот и ручку, чёркает что-то, открывает лист, передаёт Любе. – Любовь Андреевна, проводите пациента в кислородный кабинет вне очереди. Пускай посидит, подышит. – Конечно. Поднимается Люба – поднимаюсь и я. Куда собралась? Нет уж, я теперь, Любаша, твоей личной тенью стану. – С я вами, Любовь Андреевна, – галантно подставляю локоть, но Снежная Королева его, ожидаемо, игнорирует. Вместо этого пригвождает меня к месту взглядом, который мог бы заморозить солнце. – С какой стати? – Степан Фёдорович мой лучший друг. – Фёдор Степаныч… – сдаёт меня, партизан. Ну, ой! Мог бы и промолчать. Люба хмурится ещё сильнее, явно сомневаясь в моей адекватности, но не спорит. Уходит вперёд. Дед поднимается медленно и осторожно, придерживая поясницу и драматично кряхтя. – Да что ж так прихватило-то? – тяжко вздыхает он, вжимая голову в плечи. Толпа постепенно рассеивается, и одна старушка, чуть задержавшись, наклоняется к нему с заботливой улыбкой: – Будет скучно – заглядывайте вечерком в двести четвёртую комнату. Мы там с девчонками в шахматы играем. – Благодарствую, сударыня, – кивает дед, горделиво расправляя плечи и тут же снова втягивая шею, изображая боль. Сдаётся мне, здесь не столько давление, сколько острое воспаление хитрости. Что за актёр вдруг проснулся в старике, и почему он проснулся именно сейчас – вопрос хороший. Идём со Степанычем следом за Любашей. Дед воровато оглядывается и вдруг сухими пальцами вцепляется в моё предплечье. – Алёшка, выручай! – Шепчет тихо-тихо. – С чем? Снова оглядывается, словно нас тут подслушивают из-за каждого угла. – С моей Миледи. – С кем? С Миледи? – Ты сказал, первым делом нужно эффектно появиться. Я пока думал, как бы мне покрасивше распластаться, Миледи и улизнула. Я упал, а её и след простыл. Считай, зря падал. – Ничего не зря, «девчонки» из двести четвёртой тебя на шахматы ждут, – подстёбываю беззлобно. Но дед серьёзно отмахивается. – Что мне другие? Мне та самая нужна! – Ну так вперёд и с песней! Я погляжу, твоего актёрского таланта на весь Голливуд хватит. Степаныч возмущённо цокает языком: – Смейся, смейся. А я тебя как друга прошу: Алёшка, помоги! Проходим мимо процедурных кабинетов, запах спирта и лекарств слегка кружит голову. Впереди Люба идёт. В конце коридора большое окно, через которое льётся солнечный свет. Он подсвечивает силуэт Любаши так соблазнительно, что я теряю нить диалога со Степанычем. То и дело скашиваю взгляд на крутые бёдра, вырисовывающие в воздухе восьмёрки. Туда-сюда… Туда-сюда… На дыбы встаёт всё мужское во мне. – Ну так что, Лёшка? Чёрт… О чём мы там говорили? – А? – Поможешь? – Ладно, – тихо отвечаю деду. – Но только если ты поможешь мне. – Чем это? Киваю на спину идущей впереди Любы, в очередной раз ловлю микроинсульт от округлостей бёдер, затянутых в белый халат. – Стратегия требует корректировок. Минеральная девочка что-то совсем на меня не ведётся. Думает, я сноб и баловень судьбы. – Как я тебе помогу, если ты и есть сноб и баловень? – Дед, просто изображай немощь, а я буду твоим другом, добрым, заботливым, всегда оказывающимся рядом и готовым подставить плечо. – Чего? – Резко даёт по тормозам среди коридора. – Изображать немощь перед женщиной? Это ж какое унижение! Подталкиваю его в плечо. – Ты только что перед половиной санатория распластался на полу! Куда уж унизительней? – То – секундная слабость! А ты предлагаешь старому боевому коню спектакль ломать. Я, между прочим, хоть куда ещё! – Ну вот тогда и справляйся сам со своей Миледи. – Изображаю полнейшее равнодушие. – Моё дело предложить, твое – отказаться. Дед угрюмо ворчит что-то себе под нос, складывает руки на груди. – Ладно, уговорил, баловень… – сдаётся наконец после недолгих моральных метаний. Любаша останавливается у одной из дверей. – Сюда, пожалуйста. Заходим внутрь. В кабинете лёгкий запах лекарств и спокойный полумрак. Люба жестом показывает на мягкую кушетку. – Присаживайтесь, Фёдор Степанович. Подключу вам кислородкую маску, сразу полегчает. Дед аккуратно садится, снова театрально охает. Вот же какой! Это кто ещё у кого учиться должен. Я вот так по щелчку умирающего лебедя изображать не умею, например. Люба ловко подсоединяет кислородный аппарат. – Вдыхайте медленно и спокойно, – раздаёт инструкции, а потом скашивает на меня подозрительный взгляд. – Алексей, а вы что здесь стоите? У вас с давлением проблем нет. Выходит. Тащусь за ней, как бычок на поводу. – А я для моральной поддержки. Друзей ведь в беде не бросают, – с серьёзностью, достойной Оскара. – Вот уж не думала, что вы знаете слово «дружба». – И снова эти поспешные выводы. Любовь Андреевна, я тронут вашей заботой о моём моральном облике, но поверьте, дружба мне не чужда. – Вам вообще знакомо хоть что-нибудь, кроме флирта и самолюбования? – Обваривает меня недоверчивым взглядом. – Зависть, например, когда вижу, как вы легко и непринуждённо отправляете людей куда подальше. Хочу взять пару уроков. – Вам никакие уроки не помогут. Здесь нужен исключительно природный талант, Алексей. А он у вас совершенно иного рода. – Какого же, если не секрет? – Делаю шаг ближе. – Талант природного раздражителя, – Любаша отшагивает назад. – О, – театрально прикладываю руку к сердцу, – вы ранили меня, доктор! – Я медсестра, – поправляет подчёркнуто строго. Снова хмурит изящные брови, а сама тихо отступает к стене. – Любовь Андреевна, а что, если мы с вами заключим перемирие? На время. Исключительно ради пациента, – киваю в сторону кабинета. Люба приоткрывает рот, облизывает губы. Втыкаю в этот короткий жест. Заставляю себя остановиться и не наступать больше, хотя Любаша уже прижимается лопатками к стене. Не маньячь, Лёша. Видишь, в этом заповеднике одни оленята. Куда ты ломишься? А тело привычно прёт вперёд, да. И приходится прикладывать усилия, чтобы не давить. Выдохнув, отступаю к противоположной стене. – Ну что, Любовь Андреевна? Мир? – Если только ради Фёдора Степановича, – подчёркнуто холодно соглашается Люба и обнимает себя руками за плечи. Разворачивается, уходит. – Любовь Андреевна! А вы оперу любите? – Кричу ей в спину. – Или, может, стихи? Игнорит. Ладно, сам найду твои слабые места. Заглядываю к Степанычу. Тот блаженно вдыхает кислород, распластавшись по кушетке. – Да, дед, влипли мы с тобой. – Терпи, внучек, тяжела доля Казановы. Опускаюсь рядом, забираю маску. Дышу сам. Мне тоже воздуха не хватает, Люба весь унесла с собой. Что ж, будем вместе с «боевым конём» терпеть. Ради нашей общей победы на любовном фронте.