Глава 10. Я почему вредный был? Потому что у меня велосипеда не было!
Машиной и домом Александр не ограничился. Приняв решение, он принялся действовать так, будто их с Саней брак – вопрос уже решенный. Это было чистой воды безумием, учитывая то, как они расстались при последней встрече. И отсутствие каких-либо контактов после. Но Саша запретил себе думать об ином варианте. Он вообще запретил себе думать. Все было обдумано там, в заметенной снегом беседке на берегу реки. Теперь нужно только действовать – чтобы весной в этой же беседке стоять с Саней и вдвоем слушать ледоход. А иначе… А про иначе он думать не будет.
Дело дошло до того, что Саша купил себе костюм. Официальный стиль Александр Оболенский не любил, всячески избегал, но все же приходилось иногда надевать на себя официоз – в основном, для общения со всяким чиновничьем. Или если Ира его куда-то тащила, где надо, по ее словам, «выглядеть прилично». И пара костюмов так и осталась там. В прошлой жизни, в прошлом доме. Сразу не забрал – до костюмов ли было? А теперь и не надо. Новый купит.
Купил. В очередной раз поразился, как чужая незнакомая женщина в магазине может подобрать ему одежду гораздо лучше, чем жена, с которой прожил не один год. Собственное отражение Александру нравилось. В этом костюме можно и в ЗАГС.
Саша вздохнул. И твёрдо себе велел быть оптимистом.
И на этой, ничем не подтвержденной оптимистичной волне Сашка поехал… в ювелирный. За кольцами. Вот так вот, ни больше ни меньше. Ну а что? Чтобы уж полный комплект… безумия.
С кольцом себе проблем не возникло. Выбрал, примерил – все. Со вторым кольцом…. Со вторым кольцом было сложнее. Настолько сложно, что к покупке кольца были привлечены все продавцы салона - числом три – и все находившиеся в наличии покупательницы. По какой-то невероятной, казавшейся Саше совершенно мистической причине все женщины, оказавшиеся в данный момент в магазине, приняли живейшее участие к его проблеме – покупке кольца без примерки и не зная размера.
И перед Александром простерся ряд женских рук – самых разнообразных, больших, маленьких, пухлых, худых, с короткими пальцами и с длинными. Не избежав долгих мучительных раздумий, Саша выбрал руку, которая ему показалась более всего походящей на Санину – и на безымянный палец этой руки и было примерено, а затем куплено кольцо. Саша сердечно поблагодарил всех за участие в его судьбе, но на всякий случай поспешил покинуть помещение, где собралось столько неравнодушных дам.
Вот и все, в череде безумств поставлена круглая, пустая внутри, золотая точка.
***
- ВераПална, благослови.
- Троекратно, во имя отчета, баланса и активов - аминь.
- Ты нормально можешь сказать?!
- Помни про Томку.
- А ну тебя!
- Ладно, не серчай, - сменяет гнев на милость Вера Павловна. Встает и коротко обнимает Сашу, прижимая к объемистому бюсту. – Не дрейфь, все нормально будет. Если что не так пойдет – обнимай, целуй, говори, что любишь. Понял меня отчетливо?
- Вполне.
***
Машина отмыта, натёрта воском, заправлен полный бак. И даже благословение от суровой, но справедливой, а главное, умудренной жизненным опытом и двумя браками Веры Павловны – получено. Но Саша отчего-то медлил. А потом взял телефон и написал сыну.
Отец: Поехал за Саней.
Шурка ответил сразу, будто ждал этого сообщения от отца.
Сын: Заберешь с собой?
Отец: Надеюсь.
Сын: Папа, ты ей цветы купи! Мама всегда после цветов добрая!
Александр улыбнулся. Дожил. Сын ему советы дает в женском вопросе. Ох, что из него с такими задатками вырастет?
Отец: Хорошо.
Саша погасил экран, убрал телефон в подставку.
Если бы все можно было решить цветами. Или, как советовала Вера, объятьями, поцелуями, словами. Саша не знал, чем и как будет решать поставленную перед собой задачу. Он просто искренне и отчаянно надеялся, что все, что между ним и Саней было до того злополучного дня – все это было не случайно, не зря и у этого есть причина. Настоящая. Самая что ни на есть настоящая.
Саша достал из кармана коробочку с кольцами – их положили в одну, общую. Может, это и их с Саней тоже… вот так, притянет друг к другу, невзирая на все, что он натворил? Александр не удержался, вынул большее из колец, надел на свой безымянный. Прикрыла глаза, откинувшись затылком на подголовник сиденья. Широкий золотой обод словно не палец обнимал – а его самого. Нет, он, наверное, и в самом деле чокнутый. Но снимать обручальное кольцо не хотелось.
Он и не стал снимать. Всю дорогу ехал с кольцом на пальце, сняв его только на въезде в город. И когда останавливался на заправке купить себе кофе – чуть ли не перед лицом девушки на кассе махал. Вот, у меня есть обручальное кольцо. Я женат!
Правда, жена пока не в курсе.
***
У подъезда вестником надежды был припаркован синий кроссовер. Значит, дома. Саша надеялся на это, но увиденное посчитал хорошим знаком. Ему остро нужны были сейчас хорошие знаки. И к подъезду одновременно с ним подошла женщина с ребенком, по виду – с внучкой. Ждать у закрытой двери не пришлось, и это Александр тоже посчитал хорошим знаком. Но больше таких ему не попалось. Хотя весь путь до Саниной двери проделал пешком, проигнорировал лифт. И вот она – ее дверь. И надо нажать на звонок.
Саша запустил левую руку под пальто, в карман пиджака, нащупал коробку с кольцами. И правой нажал на звонок.
***
Александр Оболенский не считал себя милым обаяшкой – из числа тех, кому рады в любой компании, кого всегда встречают улыбкой. Но все же обычно он в людях вызывал скорее положительные эмоции, чем негативные – если говорить не о деловых, а о человеческих отношениях.
Но чтобы при виде его люди бросались опрометью прочь – это с Сашей случилось впервые. Едва открыв дверь и увидев его, Саня зажала рот рукой – и кинулась куда-то вбок. Судя по направлению – в туалет. Судя по звукам – ее тошнило.
Да, цветы в этой мизансцене были бы лишними…
Поскольку хозяйке квартиры было явно не до него, Александр самостоятельно запер дверь и снял обувь. А тут и Саня из ванной вернулась.
Выглядела она удручающе. Волосы свисали по краям лица сосульками, темные круги вокруг глаз, запавший рот с опущенными уголками. Все собственные приготовления показались вдруг смешными, ненужными. Наряжался, прихорашивался, как павлин, когда его любимая женщина болеет!
- Ты была у врача? - он принялся стаскивать с плеч пальто.
Саня безучастно кивнула, стискивая на груди ворот светло-голубого банного халата. Напрягшаяся кисть казалась хрупкой до стеклянности.
- Что сказал? Лечение назначил?
Она снова безразлично кивнула и обессиленно привалилась к стене. Хреново, видимо, назначил!
- Что говорил? – Саша не слышал, как резко звучал его голос. – Какие перспективы? Когда ты выздоровеешь?
- Месяцев через восемь.
Александр замер. Что это за болезнь такая, что восемь месяцев длится? Что это за врач такой?!
- Так, скажи мне фамилию, кто тебя лечит. Я сейчас… я позвоню… Мы найдем тебе другого. Ну кто так лечит… - Саша бормотал это, доставая телефон и соображая, кому лучше позвонить по медицинскому вопросу. – Сейчас, не переживай, все разрулим. Что за лечение такое, что только через восемь месяцев…
- Я беременна, Оболенский.
Эти три слова Саша осмысливал долго. Словно их было не три, а тридцать три. Или триста тридцать три. А потом… потом в голове раздался отчётливый щелчок – будто встал на место последний, самый важный элемент пазла, и вдруг вся картина разом обрела и смысл, и причину, и ясность. Так вот для чего… Дом, машина… Для новой жизни это! Для новой жизни, которую ему подарила эта удивительная девушка, что стояла сейчас, тяжело привалившись к стене и стягивая руками ворот халата.
И Сашу охватила какая-то первозданная, жгучая, животная радость. До краев заполнила, затопила, разлиться грозила.
Не сердись, родная, сейчас все будет хорошо!
- Почему ты не спрашиваешь – от кого, Оболенский? При моем послужном списке можно долго гадать.
Злится, любимая. Правильно злится. За дело и по месту. Он эти слова заслужил. Но они все равно отскакивали от его блестящей и горячей как солнце радости. Он в одно движение подхватил Саню на руки и шагнул в комнату под ее протестующе-шипящее: «Оболенский, прекрати!».
Нет уж. Не прекратит. Никогда.
Кресло в ее комнате солидное, их двоих выдержало. Саня по-прежнему сжимала полы халата. Саша по-прежнему сжимал ее. Вот теперь можно и поговорить.
- Сань… - он завел за ухо ее мокрую прядь. – Ты ругайся, сколько хочешь. Злись. Ори. Можешь ударить – не убудет с меня. Я все это заслужил. Оправдание у меня одно только. Люблю я тебя. Люблю и жить без тебя не могу.
Почти как по-писаному, как Вера Павловна научила.
Саня подняла опущенное и отвернутое в сторону лицо.
- А как же Ира?
А вот это уже придется без подсказки Веры Палны отвечать. Но что говорить - Саша знает.
- Послушай меня, - он говорит негромко и глядя ей прямо в глаза. – Я не могу тебе пообещать, что выброшу Иру из своей жизни, что никогда ее больше не увижу, что мы с ней теперь совершенно чужие друг другу люди. Потому что это будет неправдой. А правда в том, что Ира - мать моего сына. И этого не изменить. Она всегда будет так или иначе присутствовать в моей жизни. Но люблю я – тебя. Понимаешь?!
Саша говорил вроде бы правильные вещи. Но ему сейчас вдруг показалось – что неубедительно. И Санино лицо – усталое, измученное, с колючими глазами - только подтверждало его подозрения.
- Скажи, что не любишь Иру, - потребовала она.
- Я не люблю Иру, - с некоторым удивлением ответил Саша. А он разве не это же сказал только что? – Я тебя люблю, Сань.
Она отмахнулась от его слов, как от досадливой мухи.
- Скажи, что я красивее. Нет, скажи, что Ира некрасивая!
Он несколько секунд внимательно смотрел ей в глаза. А потом спокойно ответил:
- Ира некрасивая.
- Скажи, что она дура!
- Ира – дура.
Теперь уже она внимательно смотрела ему в глаза. А потом вдруг со стоном уткнулась в ладони.
- Саша, что ты делаешь?! - простонала она оттуда неразборчиво. – Я веду себя безобразно, гадко, как безмозглая истеричка – а ты мне в этом потакаешь!
- Ну а как тебе не потакать… - он мягко привлек ее к себе. Остро и инстинктивно чувствуя, что гроза миновала. Впрочем, он бы пережидал эту грозу столько, сколько потребуется. – Как прикажешь быть с тобой иначе, если жить без тебя и правда – никак? А теперь – все, Ляксандра Игоревна, никуда ты от меня не денешься. – И, пока Саня еще порывисто дышала в ладони, ловко выудил из кармана пиджака коробочку, исхитрился не уронить, открыл и первым взял кольцо поменьше. А ну-ка, как у него с везением? Все в порядке с везением! Колечко село как влитое. Свое он надел еще быстрее. И переплел две окольцованные руки. – Ну вот и все. Захомутал.
- Саша… - она оторвала вторую ладонь от лица и смотрела на их переплетенные руки совершенно ошарашенным взглядом. - Это что же… Это как же… А как ты… Я же никому не говорила, что беременна! Вообще никому! Даже Генке.
- А ты что, думаешь, я из-за этого приехал, что ли? - Саша крепче прижал к себе добытое счастье. Двойное счастье. – Я за тобой приехал. Каяться. В любви признаваться. И увезти с собой. Я, Сань… - он с другой стороны тоже заправил свободной рукой прядь за ухо. - Я дом нам купил. И машину тоже…. того. В общем, тебя там только не хватает. И… - окончательно осмелев, запустил руку под халат, положил ладонь на теплый гладкий живот. – Тебя и карапуза. – Зарылся лицом в пепельные волосы и прошептал. – Ох, Санька, Санька… За что мне столько счастья за раз, а?
Она всхлипнула, ткнулась ему в плечо и затихла.
- Слушай… - услышал разомлевший Саша через несколько секунд удивленное. – Слушай, а меня перестало тошнить… - Александр даже крякнул от неожиданности, а Саня заторопилась с объяснениями. – Ты не понимаешь! У меня токсикоз жуткий, меня даже в больнице хотели класть, я еле отбилась – ненавижу больницы! Но тошнило меня – и утром, и вечером, и в любое время дня и ночи. Есть толком не могла. А сейчас… - Саня зажмурилась, словно прислушиваясь к себе. – Я сейчас не чувствую… чувствую… я чувствую себя хорошо. Прекрасно я себя чувствую!
- Конечно, прекрасно, - Саша и вторую ладонь просунул под халат. – Малой батьку дождался, все, бунт можно прекращать.
И тут Саня звонко рассмеялась. Улыбнулся и он.
- Так что, давай, Санечка, собирай вещи. Домой поедем.
Она неуступчиво сложила руки на груди. Его были по-прежнему под ее халатом.
- Вот так вот? Согласия спросить не хочешь? Ответных слов любви не ждешь?
- Согласие я сам себе оформил, - серьезно ответил Саша. – Отказа не приму. А ответных слов любви жду. Если надо – всю жизнь ждать буду.
- Да как тебя не любить-то?! - с каким-то отчаянным надрывом воскликнула Саня. Крепко обняла его за шею и прижалась. Сашины ладони покинули свое теплое убежище и так же обняли девушку за спину.
Вот теперь точно – все. Разве что… Он провел губами по щеке, в одну сторону, в другую. Чуть поверни лицо, милая…
- Нет-нет! – не успел Саша глазом моргнуть, как она вскочила на ноги.
- Что значит – нет? – тут же поднялся на ноги он. А Саня торопливо отступила еще на пару шагов. – Какой такой «нет»?!
- Саша, ты не понимаешь! - снова заторопилась с ответом Саня. – Меня же тошнило. Я тут вообще непонятно в каком… А! – махнула рукой. – В общем, ты тут располагайся, а я в душ.
- Хорошо, - немного растерянно кивнула Саша. О такой бытовой причине он даже не подумал. Выдохнул тихонько. – Ладно, ага, давай.
Он проводил ее взглядом до двери в ванную. А там Саня остановилась вдруг и обернулась.
- Саша... - голос ее звучит как-то растерянно и даже смущенно. – А… А с обручальным кольцом мыться можно? Или его надо снять? Мне… мне не хочется снимать…
В горле схватилось комком, и ответил он не сразу. Подошел, взял ее руку, покрутил кольцо.
- Не снимай. Можно с ним.
Саня неловко кивнула – и скрылась за дверью. А Оболенский, как любой нормальный мужик после стресса, пошел на кухню в поисках добычи – есть хотелось так, что желудок прихватывало.
***
Когда Саня, чистая, благоухающая всем доступным ванной арсеналом средств для поддержания чистоты и красоты, вышла из душа, она застала своего гостя – который внезапно, оказалось, - муж! – в общем, Сашка на кухне пил чай с бутербродами.
- Ой! – он спешно прожевал остаток бутерброда и запил чаем. – А я тут хозяйничаю у тебя, нечего?
- Ничего, - улыбнулась Саня.
- Хочешь, и тебе приготовлю? Или омлет могу – у тебя там яйца есть в холодильнике. Или… Тебе вообще что можно есть? – невесть откуда взялось смущение, и Александр не знал, что с ним делать и куда девать. – Чего ты хочешь, Санечка?
- Тебя.
Смущение тут же и испарилось. Халат тоже. А Саша, подхватив самое дорогое, что у него было в жизни, порадовался, что успел перехватить. Потому что в ближайшее время ему будет, слава богу, не до еды!
***
Сквозь полупрозрачный тюль светило яркое послеполуденное и уже почти весеннее солнце. Оно зажигало миллион ярких искорок в ее светлых, сейчас отливающих золотом волосах. И от кожи ее тоже, кажется, исходило какое-то золотистое свечение. Она была такой красивой, что комок из горла перекатился в грудь и там заставлял сердце стучать надсадно, как мотор на предельных оборотах. Потому что это любимая женщина под тобой – нагая и смотрящая тебе в глаза. И нет в мире такого, чего ты для нее не сделаешь.
Они целовались и ласкались долго – несмотря на общее взаимное нетерпение. А потом Саня вывернулась из его рук и опустилась на четвереньки. Что-то горячо кольнуло внутри – ведь так же он ставил ее в последний раз, когда... И зачем сейчас…
Но она вытянула перед собой руки, прогнулась в пояснице и тихонько простонала:
- Хочу так, Сашенька…
Ну как он ей отказать может? Хочет любимая женщина так – значит, будет так.
Так, да не так.
Когда-то давно, в детстве, Саша проводил лето у бабушки и дедушки в деревне. И там городской мальчишка увидел, как бык кроет корову. Ну, точнее, Сашка не знал, что это так называется – это ему потом дед объяснил. Так началось знакомство Александра Оболенского с этой взрослой стороной жизни.
Вот и сейчас он Саню покрыл. Укрыл. Собой укрыл.
Казалось бы, поза была той же, что и в предыдущий раз. Но смысл… смысл, наполнение были совершенно иными. Не было удержания за талию, не было ударов мужских бедер о женские ягодицы, не было яростных и грубых толчков. Саша поставил свои прямые руки по обе стороны от ее, согнутых в локтях. Накрыл ее сверху своим телом, укрывая, укутывая, пряча ото всех. Моя, только моя. Прижался, как мог. И двигаться они стали вместе. Он мягко подавался бедрами вперед, словно начиная волну. И она эту волну принимала, принимала и вбирала его в себя дальше, глубже. А потом изумительным плавным движением подавала бедрами назад, отдавая волну назад. И уже он принимал, вжимаясь сильнее в горячее узкое лоно. И снова - он подает, она принимает, она подает, он принимает. Словно единая гладкая сладкая волна качает их.
Он отводит носом волосы и прижимается губами к уху. Волна обретает звук - мужской низкий голос шепчет в женское ухо то, что предназначено только для двоих, когда они становятся одной волной. Потом слышатся женские всхлипы и бессвязный шепот. Потом - стоны, мужской и женский. А потом все тонет под напором мощной волны сладкой судороги. И в золотистом свете почти весеннего послеполуденного солнца на простынях остаются двое, истомлённых и сплетенных.
***
Саня уже, оказывается, привычным движением уложила ладонь Саше на грудь, уперлась в нее подбородком и принялась смотреть на любимое лицо. Саша лежал с закрытыми глазами и лишь губы его слегка двигались – то ли улыбнуться хочет, то ли сказать что-то, но будто сил не хватает. Так и у нее во всем теле истома такая, что шевелиться не хочется…
Как мгновенно все переменилось. Еще утром… еще какой-то час назад… Все в ее жизни было совсем-совсем иначе. Последние несколько недель Саниной жизни походили на тягучий утомительный сон. Когда все бессмысленно, в событиях отсутствует логика и ты бессилен – даже в том, чтобы проснуться.
Когда Саня поняла, что беременна – выбор она никакой не делала. Не было для нее в этой ситуации выбора. Воспитали так, наверное, или еще что-то, но вариант развития событий был один-единственный. А вот детали… детали варьировались. Саня думала о том, чтобы сообщить Александру. Несколько раз выбирала его номер, долго смотрела на экран телефона. Но так и не решилась нажать на зеленую трубочку. Гордость, наверное. Даже не обида – да и было бы на что обижаться. Гордость, гордыня, Санькино проклятие. Не нужно ей ничего от человека, который не уважает ее. Который так позволяет с ней себя вести. Да и что ей от него может быть нужно? Фамилия, отчество и графа «отец» в свидетельстве о рождении ребенка? Деньги? Да ладно. Сама справится, без фамилии, графы и денег.
И Саня стала готовиться к роли гордой самодостаточной матери. Не матери-одиночки, она себе запретила даже мысленно произносить это слово. И даже искала плюсы в своем положении. Ну а что – папа прав, характер у нее не самый легкий. И мама права. А мама говорила: «Мужик, Сань, он ведь как снег осенью – сегодня выпал, все белое да красивое, а завтра растаял. А ребеночек – он твоя кровиночка, он всегда с тобой». Эта жизненная сентенция, впрочем, не помешала матери второй раз весьма удачно выйти замуж. Может и Саня потом… когда-нибудь… кого-нибудь встретит. А сейчас Саня будет себе ребенка рожать.
Эта во всех отношениях красивая и благородная концепция разбилась о Санино здоровье. Точнее, о зверский ранний токсикоз. Саня даже не предполагала, что может настолько скверно себя чувствовать. Ей, с ее-то спортивным прошлым, с прекрасным чувством собственного тела все это было внове. Такой вот хреновый новый экспириенс. Саня буквально перестала чувствовать себя человеком. Скорее, какой-то то ли бесформенной тряпочкой, то ли слизнем каким-то. Или сосудом скорбей человеческих. Почти уже нечеловеческих, потому что болеть Саня не любила, не умела и страдала от собственной немощности ужасно. И от одиночества страдала еще сильнее, потому что желание, даже не желание – потребность – чтобы он был рядом, чтобы знал, чтобы разделил и пожалел – она теперь затмевала все. Где там мысли про гордость? Про то, что ей ничего от него не нужно? Что справится сама? Она бы без него справилась. Если бы не любила так сильно. Вот же черт…
А потом… в один миг… на пороге ее дома появился он… Виновник, можно сказать, ее состояния и… И вдруг словно разом разошлись тучи, прекратился длившийся неделями дождь, появилось солнце – и сразу все засияло, стало светлым и ярким. Правильным. У нее будет ребёнок. У ребёнка будет отец. А у самой Сани есть и будет любимый человек. Он ее - и только ее.
И теперь Саня любовалась на лицо. Это было лицо любимого мужчины. Самое прекрасное лицо на свете.
Она дунула ему в лицо, Саша наморщил нос и открыл глаза. Улыбнулся.
- Я тебя люблю, Александр Оболенский.
- И я тебя страсть как люблю, Александра Оболенская.
Теперь уже Саня рассмеялась.
- Как же у тебя фамилия роскошная. Только ради нее стоило бы за тебя замуж выйти.
- Вполне себе веская причина, - серьезно согласился Саша, прижимая ее к себе крепче и переплетая пальцы рук. Тихонько, но почему-то совершенно отчетливо звякнули, соприкоснувшись, два обручальных кольца. – Главное, что ты моя жена. А почему – дело десятое.
Саня не стала отвечать, а просто легла щекой на его грудь. Ни говорить, ни шевелиться не хотелось. Все сказано. Все сделано. Только нега и покой.
А его рука снова добралась до ее живота.
- Роди мне дочку, Сань…
У нее почему-то запершило в горле – так, что пришлось прокашляться.
- А что, второй сын тебе не нужен?
- Я все возьму, - он по-прежнему говорил серьезно. – Хоть сына, хоть дочку. Главное, что наш.
Снова пришлось прокашливаться.
- Ну… учитывая… при каких обстоятельствах мы нашего зачали… - задумчиво продолжил Саша, - может, и лучше, чтобы парень был. Если ж девчонке что-то в характер передастся… это ж сатана в юбке будет… - Саня еще раз закашлялась, а он вдруг поднял голову, заглянул ей в лицо. Еще крепче сжал переплетённые пальцы. – Прости меня, любовь моя. Прости дурака ревнивого и влюбленного. Никогда больше пальцем тебя… клянусь… лучше руку себе отрублю, но я…
- Оставь в покое свои руки, - Саня прижала палец к его губам. – Они мне нравятся, и пальцы в том числе. Еще пригодятся. И вообще, знаешь, учитывая мой не самый покладистый характер - у меня теперь есть вопросы к родителям. А именно - к тому, как именно зачали меня, - она рассмеялась, но Саша не поддержал ее веселье.
- Если дочка на тебя будет похожа всем, в том числе, и характером – я счастлив буду, - он по-прежнему неприлично серьезен. – Любить буду до умопомрачения – и ее, и тебя. И никогда, слышишь, никогда не обижу!
- Это только на словах легко говорить! – Саня не может больше вести этот серьезный разговор. Иначе расплачется от переполняющих эмоций, а плакать она не хочет. Наплакалась. – Давай-ка, Александр Оболенский, руки за голову!
Он несколько секунд смотрел на нее – все так же серьезно и сероглазо. А потом закинул руки за голову, положил запястьем одной руки на другую. Но у Сани все равно не получилось обхватить их одной рукой – только двумя. И, глядя в серые серьезные глаза, оседлала бедра. И принялась скользить и тереться. Своей грудью, самыми вершинами – о его густую поросль. И ниже, там, где она уже – еще?! – влажная – о его еще – уже! – твердое.
- Ну как тебе, Сашенька, нравится так? – с придыханием спросила Саня, прогибаясь, скользя по тому, что ей уже и самой очень хотелось впустить в свое тело. Еще немного, и…
- Это просто мучение какое-то… - хрипло выдохнул он. Запястья под ее ладонями дрогнули и замерли.
Замерла и Саня.
- Правда?
- Это очень больно – когда не можешь обнять, - тихо ответил он. – Я так без этого измучился, Сань…
Она охнула, всхлипнула, разжала руки и рухнула на него. Пробираясь ладонями под его шею, под начало спины, прижимаясь.
- Вот, вот, смотри, я тебя обнимаю! Видишь? Чувствуешь?!
Его руки крепко и крест-накрест легли на ее спину, скользнули вниз, немного приподняли и двинули женские бедра – и вот они уже одно целое.
- Вот теперь – чувствую, как обнимаешь. Всесторонне.
***
- Саш, а Шура знает? – Саня пристегивала ремень безопасности.
Жаркая страсть в постели сменилась ворохом бытовых и иных вопросов. Саша категорически настаивал на скорейшем отъезде. Аргументов и желания отказывать у Сани, собственно, не было. Работа у нее в последнее время встала, Ротермель махнул на нее рукой и мрачно велел беречь себя, и нос не показывать в офис, дескать, грех на свою душу он брать не намерен - не дай бог что случится с ней, бледной до зеленого прямо на работе. А сейчас Саня даже не верила, что ей было так плохо. Теперь она чувствовала себя легкой и звенящей, как воздушный шар. Но события все равно неслись ужасно быстро. Она собирала вещи, а Саша готовил ужин. Чтобы поверить в реальность происходящего, приходилось периодически повторять это вслух. Она выходит замуж. Она переезжает в другой город. У нее будет… пасынок?!
- Ждет - не дождется, - «бэха» тронулась с места. Санину машину Саша обещал перегнать в самое ближайшее время. Но запретил даже думать о том, чтобы ехать на двух машинах.
- Чего ждет? – не поняла Саня.
- Тебя ждет!
- Правда?! – ахнула Саня.
Вместо ответа Саша разблокировал экран своего телефона и протянул Сане. Она взяла осторожно. По современным реалиям телефон – это практически твое альтер эго. И дать свой телефон в чужие руки – это очень интимно. Это вам не замуж позвать, это гораздо круче. Это…
- Читай-читай, - кивнул Саша. – У меня от тебя секретов нет.
Она выдохнула и начала читать. Успела просмотреть несколько сообщений, а потом в носу защипало, глаза заволокло слезами. Саня положила телефон на подставку между креслами и шмыгнула носом.
- Эй, ты чего? – забеспокоился Саша. Протянул руку, тронул ее пальцы. – Там же нет ничего обидного. Сань?! Ты чего расстроилась, Санечка?! Обиделась? На что?!
- Не обиделась я, - Саня смахнула слезы, перегнулась и коснулась немного уже колючей щеки губами. – Люблю я вас, Оболенские, сил не т как.
- Ну и было бы из-за чего плакать? - он еще раз коснулся ее пальцев, а потом снова вернул руки на руль. – Это же глубоко взаимно.
Сырым, пахнущим влагой, ветром и переменами мартом по прямой и ровной, как стрела, дороге черная «бэха» мощно и плавно несла двух людей к их новой жизни вдвоем.