Глава 8. Поздравляю тебя, Шурик, ты — балбес!
За Шуркой он приехал сам. Из какого-то чувства идиотского, мальчишечьего практически противоречия. Ира сломала ему планы на выходные. Он явится к ней за Шуркой в воскресенье в восемь утра. Ира протестовала, но он не услышал ее возражений – просто поставил перед фактом.
- Пап, - зевающий и лохматый сын сонно уткнулся ему в бок. - Привет.
- Привет, чемпион, - Саша потрепал Шурку по макушке и проигнорировал нахмуренные брови жены – она не любила, когда Александр так называл сына. – Ты готов? Позавтракал?
- Неа, - еще раз смачно зевнул Шурка. – В смысле готов, но не ел.
Саша посмотрел на Иру.
- Никак не могла разбудить, - пожала она плечами. – Спал как убитый.
Да в воскресенье сам бог велел спать как убитому. А ребенка подняли в такую рань… ради чего?
- Ладно, пошли, - хлопнул сына по плечу. – Такси ждет. Дома накормлю.
«Если есть чем», - про себя подумал Саша. Ему вчера было не до покупок. Значит, надо будет по дороге заскочить в магазин.
- Саша, вы не планируйте сегодня ничего на свежем воздухе, - нагнали его слова Иры уже в дверях.
- Это еще почему? – изумленно обернулся Александр. Нет, перспективе провести день без катка он был очень рад. Но мальчишеское упрямство никак не желало отпускать.
- Вот почему, - вместо Иры ответит Шурка. И с виноватым видом поднял ногу. Левый ботинок откровенно «просил каши».
- Чего новые не купили?
- На него не напасешься! – фыркнула Ира. – По две пары за сезон убивает. Да и некогда мне было, вчера только порвал.
Шурка открыл рот, чтобы что-то сказать – но промолчал. Саша тоже хотел спросить, чем же так занята его бывшая жена, что не может купить сыну новые зимние ботинки. Но тоже не спросил, а сказал вместо этого другое.
- Ну купила бы ему «ecco», их ему точно на сезон хватает, не успевает разодрать.
- Не напасешься каждый год ему «ecco» покупать, - Ира тоже демонстрировала какое-то непонятное упрямство. - У него же нога растет сейчас как сумасшедшая.
Это было правдой. У Шурки сейчас такой возраст, когда начинается активный рост. К тому же, на Шурке все, что называется, «горело» - и одежда, и, в особенности, обувь. Александр и сам был таким же в детстве. Но это же не повод, чтобы пацан ходил в дырявых ботинках. Тем боле, что…
- Я даю тебе мало денег?
Они какие-то время молча смотрели друг на друга.
- Вот сам и купи ему «ecco».
***
- Папа, как у тебя здорово!
Саша лишь вздохнул, разбивая яйца на сковородку. Здорово, конечно. В обыкновенной однокомнатной квартире в новостройке, все украшение которой – разноцветные дома вокруг. Ни деревца, ни кустика, так, чахлые клумбы да пестрые детские площадки. Человеческий муравейник. Никакого сравнения с просторным домом в экологически чистом коттеджном поселке. А к дому прилагается участок земли, на котором качели и площадка с баскетбольным кольцом. Про беседку с мангалом и баню даже упоминать отдельно не стоит. А Шурке тут – «здорово».
- Пап, какие планы? – Шурка устроился за столом и с аппетитом набросился на яичницу.
- Для начала мы позавтракаем, - Саша разлил кипяток по кружкам, себе с кофе, Шурке – с чаем. – Потом поедем покупать тебе ботинки.
- А потом? Может, на каток? – без особой надежды спросил Шурка, не донеся вилку до рта.
- Шур… - Саша вздохнул – У меня спина болит, пожалей отца. Давай лучше… ну, хоть в аэротрубу, что ли. И в кино.
- Давай, - тоже вздохнув, согласился сын и вернулся к завтраку. – А когда Саня к тебе снова в гости приедет? Она такая классная!
Саше стоило заметных усилий не выдать своих чувств. Потому что кольнуло внутри, где-то под ребрами, ощутимо. Он сделал глоток кофе, чтобы потянуть время.
Она не просто классная, сын. Она такая… такая…
- Я пока не знаю, Шурай. Саня сейчас очень занята, у нее много работы, - пауза и кофе помогли, смог ответить спокойно и уверенно.
- Жаль, - совсем пригорюнился Шурка. – Слушай, а дай мне ее номер телефона!
- Зачем?! – едва не поперхнулся кофе Саша.
- Я хочу с ней поговорить. Про хоккей.
Ну да, с кем еще про хоккей говорить, если не с ней? Александр представил себе, что подумает и почувствует Саня, если Шурка действительно ей позвонит или напишет. Особенно на фоне того, как они расстались.
- Это не очень удобно, Шура, - получилось излишне резко.
- Почему это? – проявил фирменное «оболенское» упрямство сын. - Мне Саня на катке сама сказала: если какие-то вопросы по спорту будут – не стесняйся, обращайся. Она даже сама мне обещала номер телефона дать, но потом забыла. Я, - тут же исправился. – Я забыл взять.
Однако. Шустрый юноша растет. Не по годам и не по возрасту резвый. Еще двенадцати нет, а уже у красивых девушек телефончики берет. Явно не в отца.
- Хорошо, давай сначала вопрос с ботинками решим, а потом все остальное, - со вздохом капитулировал Саша. – Ты наелся? Могу еще бутербродов сделать, и печенье есть.
- Нет, я сытый! – сын повеселел. – Поехали за ботинками!
- Сначала надо со стола убрать и посуду помыть.
- Давай я все сделаю, а ты иди собирайся! – подскочил сын и принялся собирать тарелки.
Вот чудеса-то. И Александр пошел переодеваться.
***
В итоге они купили зимние ботинки «ecco». Такие, какие выбрал сам Шурка. Сын обувью остался доволен, даже сфотографировал прямо там, в магазине, сказав, что покажет фото Сане. Александр лишь тихонько вздохнул.
До аэротрубы они не добрались, вместо нее закатились на картинг. Шурке там понравилось, да и Саша, смешно сказать, с удовольствием погонял по треку – как оказалось, несмотря на свои габариты, во взрослый карт он-таки смог себя вместить. И снова череда снимков – уже в гоночных комбинезонах и шлемах. «Сане покажу», - радовался сын. А потом добавил: «И одноклассникам! И маме!». А затем подумал и добавил со вздохом: «Хотя маме, наверное, не надо». И, в самом деле, наверное, не надо. Ира не одобряла такого рода забавы. Ведомый все тем же – никак не желающим утихать мальчишеским чувством противоречия – Саша пообещал в следующий раз отвести сына в батутный центр. Стараясь не думать, чем это грозит лично ему. С другой стороны, хуже скользкого и твердого льда на катке хуже быть ничего не может. А вот Саня, наверное, и на батуте может. И на карте.
Телефон Сани Александр пообещал сыну сбросить в мессенджер. Отвез его домой, проводил до двери, но заходить в дом не стал. Обнял, поцеловал, дождался, когда с Шуркой закроется дверь, гася звонкое «Мам, папа мне новые ботинки купил!».
Уже у забора обернулся. Дом, просторный, уютный, укутанный снегом, аккуратно расчищенным в сугробы, светящийся теплым светом окон в темноту позднего вечера, показался вдруг совсем чужим. Совершенно. Будто не Александр его когда-то покупал коробкой, отделывал, обустраивал, возился, посвящая ему каждую свободную минуту и каждый лишний рубль. А теперь - это чужой дом. В нем живет его сын, поэтому Саше важно, по-прежнему важно, что дом комфортный и безопасный для проживания. Но и только. А самого Сашу с этим домом теперь не связывает ничего. Словно отпала, наконец, какая-то пуповина.
Озадаченный – причем, скорее неприятно, чем наоборот, - этим наблюдением Александр Оболенский сел в ожидавшее его такси.
***
Следующие дни – а, точнее, пара недель - прошли у Александра под девизом «НЕ ТАК». Не так было все.
Нельзя было сказать, что это состояние ему было совсем уж внове. Год назад его жизнь рухнула. Да, он до сих пор думал именно так. Та, прежняя жизнь, где у Саши имелось все, что ему было необходимо – дом, семья - она рухнула. Из-под этих обломков он выкарабкивался долго. Выбрался. И понял, что вместо рухнувшей жизни у него все же началась другая. И в ней все НЕ ТАК. Сначала было никак, а теперь не так.
Начиная с самого простого. И с самого болезненного одновременно. С чувства вины. Виноватым Саша себя чувствовать не любил. А кто любит, скажите на милость? Именно поэтому он старался избегать малейших конфликтов в семье и работал на опережение. Чтобы у Иры не было повода упрекнуть его в чем-то. Он считал неправильным ссориться с женой, семья – она не для этого. Вот в области работы – тут Александр конфликты очень даже любил. Ну, может, не любил – но не стеснялся ругаться, торговаться, дожимать и отжимать. В делах без жесткости никак, и своим материальным положением он был обязан именно такому, сугубо практическому подходу.
А в семье должна быть тишь и гладь. Ему самому нетрудно – подарить три раза в год букеты, купить то, что Ира просит, отправить их с Шуркой в очередной раз в очередной Тай, искренне радуясь, что его туда не тащат. И промолчать лишний раз нетрудно, если речь идет о пустяках вроде розовых рубашек для сына. Шурка же не бунтует – а, значит, все в порядке. Хотя, возможно, сын унаследовал Сашину нелюбовь к конфликтам.
Впрочем, Ира тоже не была конфликтным человеком. Ну, или Саше так казалось. Или он себя в этом убедил. Но жили же мирно и спокойно! А потом… А теперь… теперь при общении с женой Александр все чаще и чаще замечал раздраженные, даже истеричные интонации. Или они всегда были, и он просто и в самом деле не замечал? Как не замечал многое – если верить тому, что ему говорили знакомые и друзья.
Саша протянул руку и раздраженно щелкнул кнопкой чайника. Чаю не хотелось, кофе тоже – спать скоро. Но требовалось чем-то занять себя. Пока закипала вода, он взял телефон. Шурка уже два раза напоминал о том, что ему обещали номер Сани. Александр пока отмахивался, ссылаясь на занятость и давая обещания. Но так долго продолжаться не может. Да и сам Саша не был сторонником такой тактики решения вопросов – в виде бессмысленных обещаний. Но что делать – он просто не представлял.
Саню он обидел. И дело даже не в ее резком, почти грубом «Вон!». И не в тоне, каким это было сказано. И не во взгляде – который лишний раз и вспоминать не хочется. Нет, Саша сам был уверен, внутренне уверен, что сделал неправильно. Нехорошо. И, прихлебывая маленькими глотками и периодически дуя на горячий чай, он позволил – а, может, заставил себя – вернуться в воспоминаниях в ту субботу. Это неприятно, даже болезненно. Но без этого – никак.
Кто ты такая, чтобы говорить так?!
Он вдруг осознал отчетливо, что даже если бы захотел – не смог бы придумать слова обиднее. Он понял это, просто представив, что говорит эти слова Ире. Кто ты такая?! И тут же внутренне похолодел. Ире он бы такое никогда не сказал, у него бы просто язык не повернулся.
А Сане сказал. Показал девушке, что она для него – никто, ничего не значит.
Но ведь это не так.
Это Александр осознал так же отчётливо. Она сказала ему холодно и презрительно «Вон!» Тогда он был слишком зол, чтобы ее тон задел. Но сейчас при воспоминании засосало под ложечкой. Он ее оскорбил. Она его выгнала. Дальше что?
И при мысли, что дальше – ничего, что это была их последняя встреча – стало так тошно и тоскливо, как, наверное, ему было после разрыва с Ирой. Ну что он, проклятый какой-то, что не может с женщинами нормально отношения выстраивать?! А ведь пятнадцать лет был уверен, что умеет. И что все у него в порядке.
Саша встал и подошел к окну. Оказывается, на улице началась метель. И темные прямоугольники домов с квадратами желтых окон то и дело перечеркивались белыми штрихами. Александр обхватил рукой чашку, впитывая всей ладонью тепло.
Тепло. Как же его не хватает. Неужели единственный человек, которого Александр сможет искренне обнять, чтобы почувствовать настоящее, живое, человеческое тепло - это сын? Саша переложил кружку в другую руку, чтобы и ее согреть.
И вспомнил, как засыпал последний раз в Саниной квартире. Как она, нагая, оплела его и сопела в шею. А теперь все твое тепло, Александр Оболенский – кружка с чаем.
Саша нахмурился. Прошел и вылил остывший чай в раковину. Рефлексия – не его конек. Накосячил – исправляй.
Но он не представлял – как. Банальными извинениями и букетом цветов тут не отделаешься. Вопрос был гораздо глубже, но именно туда, глубже, Саша лезть боялся. Или пока был не готов.
Он протянул руку и достал с полки кастрюлю. Сварит себе пельменей, закинет топлива в топку и уснет, обожравшийся и тупой. Это лучше, чем пить водку. И по хрен на то, что от этого растет пузо. Саша и так после развода на водочной диете похудел так, что пришлось новые дырки ремне проковыривать. Зато уснет.
А завтра… Завтра будет видно. Умение… способность… привычка жить одним днем стала для Александра Оболенского явлением обыкновенным. Жить одним днем. Выживать. Потому что положиться не на кого, и единственное тепло, которое тебе светит – это тепло от кружки с чаем. Или от тазика с пельменями.
А больше помощи ждать тебе не от кого.
На следующий день Александр узнал, что помочь ему могут. Генка Браун помог. Ну а разве не для этого существуют друзья?
***
- Санька, ты зачем Стрыкова до нервного тика довела?
- Хочешь - и тебя доведу?
- Так, - Ротермель устроился верхом на соседнем стуле. – У нас что – ПМС, ретроградный Меркурий или не с той ноги на метлу села?
- Что там у вас, Роман Робертович, я не знаю, - Саня медленно обернулась вместе с креслом. – Может, у вас ПМС, я таких интимных подробностей не знаю. А у меня проект горит.
- А по-моему, у тебя какое-то другое место горит.
- Р-р-рома!!!
- Ну порычи на меня, порычи. Можешь даже по морде шлепнуть, я же видел, тебе эти конфеты хотелось Стрыкову по фейсу размазать.
- Рома, я не шлепну! Не отстанешь – покажу, как мне папа хук слева поставил!
- Вот не зря говорят – не называйте девочку мужским именем, она вырастет пацаном, - встал Ромка. И ловко увернулся от брошенной в его сторону папки-скоросшивателя. – Если я тебе кофе принесу, каковы шансы, что ты им в меня кинешь?
- Если принесешь молча – обещаю не кидать.
- Уф, боярыня сменила гнев на милость! - легко сделал пару шагов назад Ромка. И уже от дверей добавил: - Санька, а ты парнишу своего любишь так же, как сейчас на него дуешься?
- Р-р-ротер-р-рмель! – в этот раз Сане попалась под руку печать. Ее Роммель безошибочным движением поймал. И скрылся за дверью со словами:
- Минуй нас пуще всех печалей и барский гнев, и барская любовь…
Какие мы образованные, сдохнуть можно!
К тому же хочется…
***
Внутри уже который день горело. Который день горело дикой смесью гордости, обиды и еще чего-то, не идентифицируемого.
Тебя Геночка предупреждал? Предупреждал. И даже не раз. А ты что? А ты, Александра Игоревна, по стопам своей матушки. И ведь мама ее тоже предупреждала.
«Это мое упрямство, Сань. Я ведь видела, какой он. Но была уверена, что смогу его переделать. Запомни одно, доченька – мужчину переделать невозможно. Или люби его такого, какой он есть. Или не связывайся с ним».
Невозможно переделать. Это так. Тебе Генка прямым текстом сказал: «Ирочка позовет, и он к ней побежит». А ты что? Не поверила? Не-е-ет, ты, дура великовозрастная, не просто не поверила. Ты думала, что он изменился. Из-за тебя изменился. Из-за ваших отношений.
Отношения. Ха! С каких это пор секс называют отношениями?!
Саня с остервенением пнула ни в чем не повинный диван. Встала, пошла на кухню. Руки чем-то занять надо. По дороге, в прихожей, взгляд зацепился за красную куртку. Ту самую, в которой она каталась с Шуркой на катке. А как же знакомство с сыном? Неужели он всех своих… девушек с сыном знакомил?
Этот самый третий секретный ингредиент вдруг стал жечь особенно сильно.
Ревность это. Рев-ность.
К другой убежал. По первому же звонку. Не задумываясь, даже не предполагая иных вариантов помчался – стоило только ей, той, другой, позвонить. От тебя – к другой. И пусть она, эта другая, давно существовала в его жизни – от этого боль меньше не становится. И все наматывается и наматывается на какое-то гадское веретено. Гордость – тебе предпочли другую. Обида – да как он посмел?! Ревность – чем она лучше?! А я думала, ты меня…
Саня зажала себе рот ладонью. Подышала в нее. А потом схватилась за телефон. Нет, так она точно чокнется. Она уже почти чокнулась. Срочно нужна психологическая реанимация.
***
- Геночка, привет.
- Так. Что надо?
- Вот так, значит? - Саня демонстративно изображала веселье, кокетство – все, что угодно, лишь бы не демонстрировать то, что наматывалась на этом внутреннем веретене. – Звонишь лучшему другу, а он…
- Я Генка. Генри. Геннадий. Генрих. А когда я Геночка, это не к добру. Последний раз я был Геночкой перед ошеломительной лекцией в твоем исполнении - о тотальном вреде бл*дства.
- Обещаю, никаких лекций!
- Сделаю вид, что поверил, - хмыкнул Генка. – Тогда излагай свои беды, дитя мое.
Саня накрутила на палец прядь. Раскрутила. Удивительно все-таки. Обмануть Генку практически невозможно. Беды. Слово-то какое… подходящее.
- Ген, я хочу к тебе приехать на турбазу в выходные.
- Одна? – зачем-то уточнил Геннадий.
- Одна. За-дол-ба-лась я, Ген.
- Это бывает, - вздохнул Генка. – Только тут дело такое… У меня на ближайшее вот вообще аншлаг полнейший. Все раскуплено.
- Да ты что?! – ахнула Саня. Она даже забыла на какое-то время о собственных горестях. Саня помнила, какое удручающее впечатление произвела на нее турбаза, когда Саня туда впервые приехала вместе с Геннадием. Порядком обветшавшее наследие советской индустрии туризма и отдыха. И так же она помнила, какое, совсем другое впечатление произвела на нее «Лосиная грива» в октябре. А теперь вот – аншлаг. Все же Генка – большой молодец. Профессионал с большой буквы «Пэ». Эту мысль Саня озвучила вслух.
- Да ладно, - фыркнул Браун. – Ничего такого особенного я не сделал. Как говорил Архимед: «Дайте мне финансовое плечо и полгода – и я переверну мир!».
- Архимед – это твой преподаватель по маркетингу?
- Все, я понял, - вздохнул Геннадий. – Ты даже на шутки не реагируешь. Тебе точно надо развеяться. Приезжай, найду тебе какую-нибудь келью. На крайний случай положу себе под бочок.
- Серый волчок, а ты помнишь, что я храплю?
- Ой, единственный раз, когда мы с тобой были в одной постели, нам с тобой обоим сам Архимед велел храпеть!
- Это точно, - все же рассмеялась Саня. – Ну что, пустишь на постой, добрый человек?
- Приезжай. Я заодно тебе сброшу список, что мне надо из города привезти.
- Надеюсь, это не керамическая плитка и не сантехника.
- Да не, бухла пару коробок. А то у меня тут такая банда французских алканавтов гостит, всю водку выжрали, эстеты хреновы!
- О, у тебя там есть подходящая компания для выпивки? – непонятно чему вдруг обрадовалась Саня.
- Французы завтра уезжают, - поспешил разочаровать ее Геннадий. – Но отечественных покорителей синей ракеты – сколько угодно.
- Ну вот и отлично. Будет с кем.
- Была у меня одна дама романтичной профессии - нарколог…
- Ты это уже говорил!
- И то верно, - вздохнул Геннадий. – Ладно, приезжай. Сань. Жду. Тебя и водку.
Саня положила телефон на край стола и потянулась к чайнику. Щелкнула кнопкой. Надо занять чем-то руки. Надо перетерпеть несколько дней. А потом она займет себя чем-нибудь. Чем-то, что имеет шанс хотя бы немного перебить, притушить этот горький пожар внутри. Есть несколько средств для этого
Дорога – Саня любит дорогу, она ее всегда успокаивала.
Генрих – а ему можно на крайний случай поплакаться в жилетку, пусть даже он будет приговаривать: «А я тебе говорил!».
Содержимое Генкиного бара. И какая-то компания к ней. Просто чтобы выдернуть себя из этого дурного состояния обиды и тоски. Главное – не вспоминать, чем в прошлый раз кончилась инспекция бара Брауна. Нет, снаряд два рада в одно фурако не попадает.
Саня смотрела на начавшуюся за окном метель. И думала о том, что все она сделала правильно. Это совсем другое. Не так, как тогда, в октябре.
Просто дорога, просто компания, просто немного алкоголя. Чтобы остановить это чертово веретено.
***
- Дизель твой приехал.
- О, Сашка, ты не представляешь, как вовремя! – тут же затараторил Браун. – У меня три раза вчера вырубался генератор, я уж думал все, последний раз - капут, не заведется.
- Ну все, - усмехнулся Саша. – Кончились твои мучения.
- Когда поставишь? – тут же принялся за дело Геннадий. – Слушай, а давай вот прямо завтра увезем, а? А то у меня ситуация, сам понимаешь, как на пороховой бочке, а на улице нифига не лето.
- Ну у тебя ж для тепла котел угольный.
- А кормить? Да и вообще, зимой сидеть на турбазе в темноте и без теплой еды – люди не за это деньги платят, знаешь ли!
- Да я же не против, - согласился Александр. – Срочно – так срочно, все понимаю. Сейчас посмотрю, что у меня с транспортом и с монтажниками, и тебе перезвоню. Или… может… это… - Александр задумчиво почесал в затылке. – Слушай, а может, мне самому к тебе поехать? Сам все подключу, запущу. Заодно и проветрюсь.
- Ну давай, - слегка неуверенно ответил Гена. А потом добавил уже уверенней: - Ты всяко лучше твоих монтажников.
- Эй! - возмутился Саша. – У меня нормальные ребята работают! Короче, я тут посмотрю, как лучше, и тебя наберу, лады?
- Лады.
***
Дизель-генератор они привезли в «Лосиную гриву» вдвоем – Александр и водитель, он же электромонтажник. Генрих встречал их на парковке перед административным корпусом.
- Вот она, моя прелес-с-сть, - довольно ухмыльнулся Браун, отвечая на рукопожатие. – Ну что, давай сразу, пока светло?
- Да, - согласился Саша. – Ты людей предупредил?
- Конечно.
- Ну все тогда, пошли, - Саша махнул рукой водителю, указывая направление, куда нужно везти генератор.
***
Установка компактного современного французского генератора заняла неприлично мало времени. Больше его ушло на демонтаж старого, отслужившего неизвестно сколько лет - Браун сказал, что никаких документов на это чудо советского машиностроения он не нашел, когда принимал хозяйство. Но, судя по всему, ветеран полностью исчерпал свой ресурс.
Новый генератор вступил в работу еще засветло – солнце только-только коснулось края леса.
- Ай да Александр, ай да сукин сын! – Браун хлопнул Сашу по плечу. – Любо-дорого с тобой дело иметь.
- С тобой тоже! – рассмеялся Саша. – Ты платишь вовремя. Слушай… А может я это… А ты когда назад, в город планируешь?
- В воскресенье после обеда.
- О! – обрадовался Саша. – Останусь-ка я у тебя, а? А ты меня прихватишь в воскресенье. Добро?
- А как же воскресный папа?
- У Шурки олимпиада какая-то. Так что я могу остаться.
- Ну тогда можно, - немного рассеянно кивнул Гена. – У меня, правда, полным-полна коробочка…
- Не, если места нет, так и черт с ним, вернусь сейчас.
- Да все в порядке, найду тебе келью какую-нибудь! – словно стряхнул с себя временное оцепенение Браун. – Отпускай водилу. И, раз уж ты тут… Я с тобой посоветоваться хочу по поводу пары домиков, там… В общем, на месте надо смотреть. Это там, наверху, они самые дальние. Метров пятьсот вверх по склону осилишь?
- Чего ты меня в пенсионеры записываешь? – фыркнул Саша.
- Да я не на тебя, а на обувь твою грешу, - отозвался Гена, кивнув на Сашины кроссовки. – Там наверху не чищено.
- А у тебя не такая же?
- А у меня валенки есть! – похвастался Генка. – Тут без валенок зимой и резиновых сапог весной и осенью делать нечего по территории. Это постояльцы по дорожкам ходят. А мне в любую дыру надо пролезть. Слушай, а у тебя какой размер ноги, сорок пятый?
- Сорок шестой, - немного смущенно отозвался Саша.
- Хорошо тебе, можно дайвингом без ласт заниматься, - со смешком ответил Браун. – О, пойду, спрошу-ка я у Лёньки, у него ласта вроде тоже здоровая, может, тебе его валенки подойдут.
- Пошли, - кивнула Саша. - Мне бы еще руки помыть. И, это… Может, перекусим чего-нибудь?
- Я на кухне бутербродов и термос прихвачу, там и поедим, наверху, идет?
- Идет! – с радостью согласился Саша.
Валенки разнорабочего Лёньки оказались Саше впору. И, прихватив завернутые в вощеную бумагу бутерброды и термос, двое друзей отправились вверху по склону.
По дороге Генка рассказывал про проблемы с верхними домиками, излагал версии о причинах этих проблем и предлагал возможные варианты их решения. А Саша в который раз изумлялся Генкиным талантам.
Генрих Браун был прирожденным менеджером. Сам Александр почитал слово «менеджер» ругательным и синонимом слова «бездельник». Так называются люди, которые ничего толком не умеют. Но бывают и такие, как Браун. Которые умеют все.
Браун специализировался на раскрутке объектов в сфере туризма и гостиничного бизнеса. Брал нулевые или убыточные проекты – и рождал их заново. Сашка поражался, сколько для этой работы всего надо было знать, уметь, понимать, со сколькими людьми уметь ладить, договариваться, контролировать. Для этого всего нужны совершенно особенные мозги, которые у Генки как раз наличествовали. И совершенно сумасшедшая энергия. Которая у Генки тоже была. Он порой напоминал Саше шаровую молнию – невысокий, крепко сбитый, с подвижным лицом, живыми глазами и большим открытым лбом, плавно переходящим в раннюю лысину, что его совершенно не портило. Геннадий Браун всем своим видом излучал энергию, обаяние и жизнерадостность. И не симпатизировать ему было невозможно, чем он беспардонно пользовался.
Завершив свое совещание «в верхах» под чай и бутерброды, они уже в сумерках спустились вниз. В корпус вошли с обратной от дороги стороны, через служебный вход. В десятке метров от которого уже дымила печкой фурако, грея воду в ожидании гостей. Непрошеные воспоминания тут же стали всплывать в памяти, и Александр тряхнул головой, прогоняя их. Тоже мне, нашел время.
Александр с Геннадием прошли через холодный склад, кухню и оказались в коридоре. С одной стороны была лестница на второй этаж, с другой открывалась арка, ведущая в общий холл, который Генка называл кают-компанией. Оттуда слышались голоса, смех, и даже по тому небольшому фрагменту помещения, что просматривался через арку, становилось понятно, что там много людей. Они сидят за столами, что-то едят и что-то пьют, кто-то сидит у камина, а кто-то играет в бильярд. И снова вернулись воспоминания. О том, как несколько месяцев назад в этом помещении были всего два человека. И все поверхности были их – и диваны, столы, и барная стойка, и бильярдный стол. И около камина они тогда…
- Пошли, покажу твою келью, - дернул Сашу за рукав Браун.
Может, зря он решил остаться? Все ему тут напоминает о том, что он потерял. Но, ведомый Генкиной рукой, Александр все же пошел дальше.
Его комната располагалась в самом конце коридора первого этажа и по размерам вполне походила на келью. Уместила она только кровать – слава богу, вполне нормального размера, и тумбочку. На стене были прибита пара полок и крючки для одежды.
- Извини, чем богат, - пожал плечами Гена. – Реально все битком забито.
- Мне хватит, - уверил товарища Саша. – Спасибо.
Оставшись один, Александр распотрошил рюкзак, достал оттуда брошенные по старой привычке на всякий случай чистые трусы и футболку и пошел в душ, который располагался тоже в конце коридора.
Когда он вернулся в комнату, там было уже темно. Наступил ранний зимний вечер. Саша подошел к окну. Его «келья» выходила окном на лицевую сторону здания, ту, что повернута к дороге. Там, за окном, снова шел снег и присыпал стоящие на парковке автомобили. Саша вел взглядом по длинному ряду машин. И вдруг замер. Практически напротив входа, хорошо освещенный фонарем над дверями, стоял знакомый синий кроссовер с багажником на крыше.
***
Это был тот самый кроссовер. И эта была та самая девушка, его владелица. Саня сидела за длинным столом, занятым большой, шумной и исключительно мужской компанией. Перед девушкой стоял высокий бокал с пенным, и она чему-то заразительно смеялась. Оболенский замер в арке входа.
Первые несколько секунд он просто любовался. Он, оказывается, соскучиться успел. Да что там соскучиться – стосковался он. И теперь жадно вбирал взглядом знакомые черты – россыпь пепельные волос, румянец на скулах, блеск голубых глаз и зажигательная улыбка. И только потом Саша понял, что веселье за столом имеет откровенно алкогольное происхождение. Вся столешница была уставлена различными напитками – в таре и посуде. Бутылка водки, бутылки с вином, кто-то развлекался портвейном, кто-то – коньяком. И пивные бокалы – со светлым и темным.
- О, а вот и повелитель тепла и света! – Александра заметили и замахали руками. Среди этой толпы действительно была пара-тройка знакомых лиц. – Твое величество Электричество, иди к нам!
Он не смотрел на этих знакомых и не знакомых. Он смотрел на нее. Ждал, когда обернется. Когда и она заметит.
Заметила. Мазнула равнодушным взглядом голубых глаз и отвернулась. И вернулась к оживлённому разговору, который вела с соседом слева. А сосед слева больше, кажется, не слушал Саню, а пялился на ее грудь. На девушке под мягкой футболкой явно нет белья. Саша точно знает, что там, как там все. А этот лысый просто пялится. И представляет, наверное. И чуть ли не захлебывается слюнями!
Впервые в жизни в Саше проснулось желание ударить незнакомого человека. Драться Сашке доводилось, и часто – в юности навыки, полученные в секции бокса, требовали дать себя проявить. И характер способствовал. Но всегда находился повод. Сейчас же у него чесались кулаки вмазать человеку, которые виновен был только в том, что сидел рядом с не той девушкой. А для Саши она была той. Той самой.
Она громко рассмеялась, запрокинув голову и обнажив ровные белые зубы. Лысый рядом, кажется, был уже готов начать облизывать всю ее – начиная с длинной сильной шеи. Саша скрипнул зубами и отвернулся.
- Оболенский! Сашка! Ты куда? Иди сюда, тут водка вкусная!
Не вкусная она, Александр проверял. Не ответив и даже не обернувшись, Саша прошел в сторону раздачи с кухни, взял тарелку с какой-то едой – и ушел ужинать в свою комнату. Смотреть на это все у него не было никаких сил. И за себя он уже не мог отвечать.
Саша ел, не чувствуя вкуса. Он вообще не понимал, что в тарелке. Гречка с говядиной, кажется. Или картошка с курицей. Он не понимал вкуса и просто механически жевал и глотал, глядя пустым взглядом в окно. И все равно вздрогнул от едва слышного в его дальней комнате взрыва хохота из кают-компании.
Веселитесь, голубчики?
Так, надо пустую посуду отнести.
В кают-компании был, что называется, дым коромыслом. Бутылок на столе прибыло, и градус веселья повысился. Он первым делом нашел взглядом Саню. Она сидела на прежнем месте, и снова полный бокал пива перед ней – интересно, какой по счету? И тип слева уже явно ее мысленно раздел и поимел во всех возможных позах – судя по масляному взгляду.
- Оболенский, ты чего ломаешься? – громко прокричал ему кто-то, пока он ставил посуду на поднос. – Новый генератор надо обмыть, а то работать плохо будет. Скажи, Генри?
Браун стоял у стойки бара, проверял какие-то бумаги. Он поднял взгляд, посмотрел на Сашку – и отчего-то нахмурился. А потом махнул рукой и снова на пару с барменом уткнулся в бумаги.
- Ну Сашо-о-ок! – кто-то неугомонный испытывал его терпение. Александр терпеть не мог, когда его называли «Сашок». – Иди к нам, с девушкой красивой познакомим. Она тут такие удивительные вещи рассказывает про резиновые члены, да же, Сань?
Зубами уже скрипеть бесполезно. Надо что-то другое делать. Все нутро его требовало действий, вопило просто.
- Ну что ты все мои секреты рассказываешь?! - раздался неестественно манерный Санин голос. – Нечего всем подряд мои маленькие тайны выбалтывать.
Оболенский резко обернулся.
Они там уже пьяные все. И она тоже. И лысый уже ненавязчиво положил руку на спинку ее стула, и стеклянным взглядом смотрит, как девушка делает глоток пива, а потом медленно слизывает пену с верхней губы.
Так.
Все.
Он успел резко отодвинуть стул, вздернуть Саню за руку, обхватить за талию и закинуть на плечо, прежде чем кто-то что-то понял. Первой реакцией был взрыв хохота. Потом ему всадили кулаком в левую почку. Потом посыпались пьяные комментарии – один другого сальнее и похабнее. А на его спину посыпались отнюдь не слабые удары Саниных хрупких девичьих кулаков. Ничего, у него спина крепкая. И Саша продолжил быстро шагать в сторону своей комнаты.
Там он безо всякого пиетета бросил свою ношу на кровать и запер дверь. Это он сделать успел. Но когда отвернулся от двери – Саня была уже на ногах.
Красивая. И злая.
- Оболенский, ты охренел в край! – прошипела она. – Немедленно выпусти меня отсюда!
- Я охренел?! – Саша шипеть не умел. Он умел только орать. - А ты не охренела, девочка? Что ты себе позволяешь? Ты ведешь себя как шлюха!
Спустя секунду Александр Оболенский получил первую в жизни пощечину.
Больно!
- Не смей так меня называть!
- А как это называется?! Сидишь, бухаешь с мужиками, каждый из которых мечтает тебя поиметь?!
- Почему же мечтает? – вместо шипения теперь издевательски протянула Саня. – Может, среди них есть те, с кем мы уже успели на практике проверить!
- Ты соображаешь, что говоришь?!
- Я – вполне! Я взрослая женщина, и имею право спать с тем, с кем хочу.
У Саши потемнело в глазах.
- И с кем, из тех, кто там сидел, у тебя уже было?
- Кроме тебя? – издевательски уточнила она. А ему показалось, что у него в крови адреналин сейчас закипит. Он же думал об этом!
- Сколько?! – прорычал он. Но она лишь рассмеялась – зло и белозубо.
- Тебя это не касается. Это мое личное дело! Выпусти!
- Что, так секса хочется?!
- Очень!
В их взаимном крике наступила вдруг пауза – внезапная и звенящая. А потом Саша произнес – уже негромко.
- Как скажешь.
И через секунду он резким толчком в плечо уронил девушку обратно на кровать. Но ему снова не дали большой форы – Саня тут же попыталась встать. А он попытался ее прижать к матрасу.
И у них завязалась самая настоящая потасовка. На стороне Сани было трехкратное чемпионство и прекрасная физическая форма. На Сашиной – преимущество в росте и, главное, весе и тоже в целом неплохая физическая форма и полузабытые начальные навыки дзюдо. Преимуществе в весе и эффект неожиданности все же стали решающими. И спустя пять минут ожесточенной возни Саша смог прижать девушку к кровати, зафиксировал ей руки над головой своими руками, а ноги - своими коленями, поверх и по бокам от ее ног. Слегка придавил, не давая ей шанса лягнуть его в пах. И попытался отдышаться.
Саня под ним тоже сопела и пыхтела как паровоз.
- Ну?! – шумно выдохнула она. – Насиловать будешь? Не советую! Когда говорила, что хочу секса – я не тебя имела в виду! Я тебя не хо-чу! Ты мне противен, Оболенский! – Саша молчал. – Только попробуй поцеловать – укушу! Слышишь, Оболенский?! Я не шучу!
Он снова молчал. И смотрел на нее. Красивая. До одури красивая, растрепанная, горячая. А в крови бьется адреналин. Не меня имела в виду? Не хочешь меня? Противен я тебе? Что же, девочка моя, придется тебе как-то пережить это разочарование. Потому что секс будет со мной.
Она из-под полуопущенных ресниц наблюдала, как он наклоняется. И Саша нисколько не сомневался, что свою угрозу она выполнит. Укусит. Только он ей такого шанса не даст.
И, не коснувшись ее лица, он наклонился к груди. И прихватил губами сосок - прямо через ткань футболки.
- Не смей! – прошипела она.
Перехватив одной рукой оба ее запястья, второй ладонью Саша запечатал шипящий рот.
- Ты слишком много говоришь.
Она попыталась его укусить за ладонь, но не получилось. А у Саши все получалось.
Он ласкал ее соски, и ткань футболки - очень быстро ставшая мокрой - ему совершенно не мешала. Он прикусывал их прямо через ткань – и тянул вверх. Потом двигался языком - вверх и вниз, вправо и влево, создавая дополнительное трение. И ему потихоньку начинало сносить башню от всего этого. От того, как она беспомощно притихла под ним. От своего тотального контроля над ней. От своей власти.
Не хотела меня? А теперь? Теперь хочешь?!
Когда он сильнее прикусил тугую горошину сквозь мокрую ткань – она вздрогнула. И негромко застонала. Он знал, что значат эти стоны. И разжал руки.
Потом что хотел ее целовать в этот издающий такие сладкие стоны рот, ловить их губами. А пальцы ему нужны совсем для другого. Теперь не зубами, а пальцами сжимать, оттягивать, крутить в разные стороны. И пить, пить ее стоны. И кайфовать от того, как ее трясет, и как она выгибается под ним.
Не меня хотела, говоришь? А будет по-моему. Потому что ты врешь, девочка моя. Ты меня хочешь. А за вранье надо наказывать.
Она дрожала, пока он стаскивал с нее одежду. Под футболкой и в самом деле ничего не было, трусы стащил вместе с джинсами. Она нужна ему голая и как можно быстрее.
Саня смотрела на него совсем дезориентированным взглядом, пока он так же быстро стаскивал одежду с себя. Потом она попыталась сесть, свести колени. Но уже было поздно.
Он подтянул ее за ногу к себе, перевернул на живот и поддёрнул за бедра вверх, вынуждая встать на четвереньки. Уперся коленом в матрас – и одним махом врубился в нее.
Влажная. Горячая. Так, как и всегда у них было. Но сейчас – все иначе.
Потому что Александром овладела какая-то темная злая похоть. Он впервые взял женщину против ее воли, и это что-то сорвало в нем. Ире всегда было достаточно сказать «Не хочу» - и он отступал. Сейчас же…
Сейчас в момент, когда он закинул Саню себе на плечо, им завладело что-то. Или он стал кем-то. Кем-то иным. И с каждым их гневным словом, с каждым последующим действием в их схватке, в том, что произошло потом – оно только усиливалось. И вот теперь, когда он в одно движение, с громким хлопком врезался в ее тело, левой рукой наматывая на кулак светлые пряди – оно поглотило Сашу целиком. И он полностью утратил контроль над собой, отдавшись этому тягучему засасывающему чувству власти. Вседозволенности. Обладания.
Где-то на периферии сознания он слышал ее стоны, и это топило окончательно. Ощущение, что в этой игре во власть и подчинение они тонут оба. И он отпустил ее волосы, наклонился и захватил шею борцовским захватом. И прикусил ухо. И упивался ее всхлипами и стонами, звучавшими в странной гармонии со шлёпаньем его бедер о ее ягодицы. Потом отпустил шею, кайфанул от ее покорно и низко опущенной головы с растрепанными светлыми волосами. А затем сжал пальцами ягодицы и принялся за нее всерьез. Не помнил, чтобы когда-то так двигался – не думая ни о чем, только слушая потребности своего тела – размашисто, быстро, яростно. Наблюдая, как это все происходит – как его член выходит почти до конца – и снова входит. Очень приватное и совершенно выносящее остатки разума порно.
Он перестал что-либо соображать. Вообще. Темнота поглотила его полностью. Он ни о чем не думал, когда размахнулся и со всей силы опустил ладонь на идеальную круглую ягодицу. Саня вздрогнула, вскинула голову, волосы взметнулись светлой волной. А он повторил, и еще, и еще. А потом несколько особо напористых движений – и огненная игла прошила его всего, от эпицентра в паху по всему телу, во всех направлениях до самых кончиков пальцев.
И Александр Оболенский провалился во тьму окончательно.
***
Лучше бы она плакала. Лучше бы она ругалась. Лучше бы она влепила ему еще с десяток пощечин.
Но Саня молчала. Он повернул ее к себе, но глаза ее были закрыты. И все слова застряли в горле.
Он не представлял, что можно сказать после того, что только что произошло. Он даже внутренне боялся назвать это. И до боли хотел, чтобы она открыла глаза. Чтобы сказала хоть что-то. Чтобы хоть какой-то звук. Но она лежала неподвижно и беззвучно. Как кукла. Словно неживая.
И это было невыносимо.
Он начал целовать – аккуратно, бережно, нежно. Начал с плеч, руки, перевернул на бок, мягко отодвинул в сторону светлые волосы. Шея, лопатки. Вдоль позвоночника губами. На ягодице – красный след.
Он урод. Вот, нашлось слово.
Больше целовать не смог, прижал к своей груди ее спину и гладил по плечу и руке. Гладил долго и молча, пока она не уснула. А после неожиданно уснул сам. Успев перед этим подумать: «Утро вечера мудренее». Один раз эта схеме уже сработала.
***
А во второй раз – нет. Проснулся Александр один. Несколько секунд ушло на то, чтобы вспомнить вчерашний вечер - и подскочить на постели.
Сани в комнате не было.
Не было и ее вещей – одежды, например. Саша схватил телефон, который показал, что время еще довольно раннее. Начало девятого.
Повинуясь какому-то непонятному импульсу, он подошел к окну. Чтобы увидеть, как с парковки выезжает знакомый синий кроссовер с багажником на крыше.
***
Она отъехала километров двадцать от последнего перевала - и свернула в уходящий направо расчищенный проселок, который вел в какую-то деревню. По нему машина проехала еще несколько сотен метров, так, чтобы ее не было видно с дороги. И остановилась. Из машины выбралась девушка и пошла в сторону леса, не обращая внимания на забивающийся в ботинки снег. Пройдя шагов двадцать, она остановилась. Обернулась.
Вон стоит ее машина. Саня купила ее два года назад. Девушка опустила взгляд вниз. Это ее ноги в темно-зеленых штанах и серых ботинках, полных снега. И это ее красные озябшие руки без перчаток.
Все ее. Но по отдельности. А целиком Александра Егорова себя не узнавала. Потому что то, что произошло с ней накануне– с ней произойти не могло.
Ее, как какую-то вещь, на глазах у других людей – знакомых людей, между прочим! – утащили на плече. А потом… потом… ох, что было потом…
Саша резко обернулась и уставилась взглядом в белоснежное поле напротив. Оттуда вдруг задул резкий злой ветер, и от него заслезились глаза. Она часто заморгала, замерзающие слезы закололи глаза.
Потом… что же было потом… как это назвать…
Самое ужасное, что теперь, стоя на ледяном ветру в тонкой куртке и чувствуя, как тает снег в ботинках, Саня перестала себя обманывать. Она могла бы это остановить. Она знала, чувствовала, что могла бы. Чуть сильнее сопротивляться. Закричать. Заплакать. Она знала, что могла бы сделать что-то такое, что он бы остановился. Ведь Саша… он не насильник. Он добрый. Просто… он разозлился. Она разозлилась. А потом… потом их ссора как-то незаметно превратилась в игру. В какое-то непонятное притворство. Она притворялась, что не может оказать настоящего сопротивления. Он притворялся, что хочет взять ее силой. И взял. Только она на тот момент уже сама хотела этого.
Саня передернула плечами, наклонилась, зачерпнула горсть снега, не чувствуя холода. Она никогда не могла про себя такого подумать. Что ей нравится такой секс – на грани принуждения и насилия, грубый, жесткий. И никак не могла бы про себя предположить, что ей понравится, когда ее лупят рукой по заднице. Она и сейчас не могла такое про себя сказать. Дело было не в сексе как таковом, его жесткости и грубости в этот раз. А в Саше. Потому что это Саша. Она хотела его. С той самой секунды, как увидела, хмурого и небритого, в арке кают-компании. До дрожи хотела почувствовать его руки на себе, его дыхание у своей щеки. Чтобы обнял крепко. И чтобы сказал, что ужасно скучал.
А он сказал ей совсем другие слова. Он назвал ее шлюхой. Он предположил… допустил мысль о том, что она там со всеми… с каждым… Она развернулась, замахнулась - и тугой снежок улетел в сторону темных деревьев.
А что ты хотела, Александра Игоревна? Вспомни, с чего началось ваше знакомство. Ты перед ним голая ноги раздвинула. Ты потом сама к нему первая приехала. Вспомни, как он тебя бросил и помчался к жене, как только она его позвала. А ведь тебя Генка об этом предупреждал. И так оно и вышло. Любовь, уважение, достойное отношение – это все ей. Неизвестной Ирине. А тебя можно унизить перед другими, уволочь на плече, назвать шлюхой, поставить раком и грубо поиметь. И по заднице заодно отлупить. Без заметного сопротивления с твоей стороны, прошу заметить.
Саня уткнулась лицом в ледяные мокрые ладони. Вот не зря она так упорно бегала от отношений. Словно боялась. Будто знала.
Знала интуитивно, что любить – это больно.
Она еще постояла в тени хмурого леса, пока окончательно не замерзла.
А потом пошла в машину. Вытерла мокрые руки, лицо. Сняла ботинки и вытряхнула остатки снега из них.
Нечего себя жалеть, нечего. Ты сама все начала. Ты сама его выбрала. Ты сама ему себя предложила. Тебя предупреждали, а ты не послушала. А теперь - нечего ныть и распускать сопли. Как начала – так и закачивай.
И точка.
***
Он зачем-то выскочил на улицу – словно собрался бежать следом за машиной. На крыльце стоял Браун, курил и задумчиво смотрел туда, где скрылся, поднимая снежную пыль, синий кроссовер. Обернулся на стук двери, смерил Сашу неприязненным взглядом.
- Очень хочется дать тебе в морду, - процедил Браун сквозь зубы. – Несмотря на все несоответствие весоростовых показателей.
Саша промолчал. Он тоже смотрел туда, где исчез в клубах снежной пыли синий кроссовер. Ему очень хотелось закрыть глаза, зажмуриться, крепко-крепко. А когда откроет – машина еще здесь. Пусть даже готовая тронуться. Он успеет. Добежать. Перехватить. Обнять. Что-то сказать. Попросить прощения. Что-то сделать. Поцеловать и не отпускать. И пусть кусается.
Но когда он открыл глаза, ничего не изменилось. Синего кроссовера уже не было. И чувство необратимости нахлынуло огромной волной. Так было, когда Ира сказала, что хочет развод. Твой привычный мир рушится. Тогда ему тоже хотелось не только глаза закрыть, но и уши заткнуть. Не слышать, не слышать этих слов! Сейчас… сейчас он тоже не хотел, не мог принять случившееся. Но если тогда он долго задавал себе вопросы «За что?» и «Почему?», то теперь… Теперь с ответами на эти вопросы был полный порядок. А он сам – полный мудак.
- Хочешь – дай, - равнодушно пожал плечами.
Браун смерил его внимательным и злым взглядом. Выбросил окурок в урну, стоящую слева от входа.
- Пошли, - бросил коротко. А внутри помещения он махнул рукой в сторону своего кабинета. – Жди меня там.
Вернулся Браун с бутылкой «Егермейстера» и двумя шотами.
- В полдевятого утра начинать… - покачал головой Саша.
- Ой, можно подумать, ты так не делал после развода, - фыркнул Браун, отвинчивая крышку.
- Нет. В такую рань даже я не пил, - спокойно отозвался Саша. – Тебе же за руль сегодня.
- А я символически, - отмахнулся Генка и, действительно, в одну рюмку налил на палец, а другую доверху и протянул вторую Саше. Тот, не мешкая, замахнул. Поморщился.
- Господи, какая дрянь сладкая. Уволь.
- Не сладкая, а пряная, - Браун пригубил свою и без того микроскопическую порцию. – Ну, чего ты тут вчера за цирк устроил?
Саша помолчал, крутя в руках пустой шот.
- Я сейчас тебе вопросы задам, Ген. Несколько. Ты можешь орать, можешь в морду дать. Сдачи не будет. Но только сначала ответь, пожалуйста. Честно ответь.
Просканировав его внимательным взглядом, Генри кивнул.
- Валяй.
Легко сказать – валяй. Александр уже и так столько всего вчера… навалял. А только что он пережил крушение. Потерю. Саша только что осознал важность этой потери. И не хотел думать о том, необратима ли она. Он вообще не хотел думать, но снова уйти во мрак отчаяния не мог себе позволить. Значит, надо искать точку опоры. То, с чего надо начать попытаться все размотать назад. Хотя бы попробовать.
- Ты хорошо знаешь тех, с кем вчера Саня за столом сидела? – спросил – от волнения вышло резко. Браун посмотрел на него удивленно.
- Ну, не всех я знаю хорошо. Но шапочно - всех.
- Со сколькими из них… ну, если ты знаешь… ты можешь знать…. – Саша со стуком поставил шот на стол и докончил на выдохе: - Со сколькими из них она спала?
Браун откинулся в кресле, с еще более сильным изумлением глядя на Сашу.
- Нет, удивительно все же… Кажется, хорошо человека знаешь, а он… Как, ну вот как под маской нормального человека мог прятаться такой идиот?!
- А если без выпендрежа? – огрызнулся Саша.
- Так ты что… - Генка смотрел на него, по-прежнему будто не веря услышанному. – Ты из ревности вот это вчера… устроил?!
Саша не выдержал взгляда и отвел глаза. И буркнул что-то, по тону – утвердительное.
- Ты не идиот… - медленно проговорил Браун. – Ты… ты… ты… - он махнул рукой и налил себе полную рюмку. И выпил залпом.
- Эй, тебе же за руль!
- Значит, завтра поедем, - теперь огрызнулся уже Браун. – Или ты меня повезёшь, что тебе одна рюмка? А мне… - Гена налил себе еще и снова залпом выпил… - Мне надо мозг в порядок привести.. Ну ты даёшь… Так! – для ровного счета Гена налил себе третью, потом встал, выглянул в коридор и проорал: - Миша, принеси мне закуси какой-нибудь!
Спустя пару минут пришёл бармен, невозмутимо поставил на стол тарелку с сыром и орехами и так же невозмутимо удалился. А Генка утроил счет, умял два ломтика сыра и снова заговорил.
- Сейчас я тебе, друг мой безмозглый Александр, расскажу одну удивительную историю. Нет, сначала предысторию.
- А без предыстории нельзя?
- Заткнись и слушай.
Что делать? Пришлось слушать все, вместе с предысторией, наблюдая, как убывает крепкий немецкий ликер.
- Мы с Санькой друг друга с детства знаем – в одном доме жили, в университетском, там преподавателям квартиры давали. У Саньки мать на биофаке работала, мой батя на химфаке чалился. Ну и матери наши дружили. Прямо вот сильно дружили. Ну и мы с Санькой тоже. То я у них тусуюсь, то ее у нас оставят. В общем, общее детство, общие игрушки, общие грязные секреты от родителей. Мы же с ней оба – единственные дети в семье. Так что она мне как сестра. А я ей – как брат, наверное. Хотя мамашки наши вынашивали матримониальные планы, не скрою. Ровно до тех пор, пока Санька меня не переросла на голову. Тогда от нас все-таки отстали. А потом отцу моему работу в Белоярске предложили, сразу завкафедрой в нефтехимическом. В общем, разъехались по разным городам, но связь не потеряли - и я приезжал в город, друзья ж там остались, не только Санька. И она ко мне приезжала. А потом Саня в интернет-провайдинг ушла работать - и у нас еще и проекты общие пошли. Вот такие, брат, дела.
- Увлекательно, - пробормотал Саша. Ему было интересно узнавать новое по Саню. Но гложущую внутри тоску это не утихомиривало, и ощущение, что время безвозвратно уходит, утекает, как вода сквозь пальцы – не покидало.
- Заткнись и слушай, - повторил свое напутствие Браун, опрокинул очередной шот и захрумкал орешками. А, похрустев, продолжил. – Это была преамбула. Теперь, собственно, амбула. Года два… или два с половиной назад… приехала ко мне Санька в гости. Все чин по чину, с бутылкой мартини и швепсом. Ну мы с ней накатили пару бокальчиков, сидим, за жизнь треплемся – давно не виделись, накопилось новостей. Да нам всегда было о чем поговорить, Санька – она… она миленькая, понимаешь? – Саша не очень уверенно кивнул. – Ну, короче, сидим, пьем мартини, общаемся – культурно отдыхаем, в общем. И тут Саня моя мне говорит: «Гена, у меня к тебе просьба будет». Ну, я такой, не ожидая подвоха, говорю: «Давая, лапа моя, выкладывай, все для тебя сделаю». Ну лапа моя мне и вломила. «Давай, - говорит, - Геночка, переспим». Ну и пока я сидел, как дурак, с открытым ртом, изложила мне суть своего предложение более подробно. Девственность девочке мешать стала, видишь ли. Мол, несовременно это и немодно – в девственницах нынче ходить. И что чем дальше, тем оно несподручнее. А не с кем пока. И достойных доверия мало, пока встретишь да поймешь. «А мы ж с тобой, Гена, так хорошо знаем друг друга, и я тебе доверяю, да и вообще – ты многоопытный, с тобой не страшно». И так складно рассказывала, что я поверил. И мартини чего-то вдруг в голову ударило. И не только в голову. А Санька раз – и футболку скинула. Ну а у нее там… ну ты сам знаешь… И я думаю – в самом деле, чего нет-то? Девочка сладкая, дурак буду, если откажусь. Такая спелая, ну вот все, прям как я люблю - и грудь литая, и ножки длинные, и попа, и талия. Ну а раз девочка созрела… Чего тут думать - сорви и сожри первым, - Генрих закинул в рот еще один ломтик сыра, отполировал его ликером. – А ты чего набычился, Электрический? Ревнуешь? Погоди, дальше хлеще будет, ты еще самого главного не знаешь. Ой, тебе только кольца в носу не хватает, Оболенский! Ну чисто бык на арене! - расхохотался Браун. Смеялся он неестественно, бутылка «Егермейстера» наполовину уже опустела. Самому Александру было вообще не смеха, но дослушать он теперь точно должен! И Браун, отсмеявшись, продолжил: – В общем, давай мы целоваться. Я завелся. Лифчик с Саньки снял, руку ее себе на ширинку положил – пусть привыкает. Оболенский, ты так зубы сотрешь в крошку, уймись! Короче, процесс вроде идет. И вдруг… Ну и общем, сам не пойму, как, зачем и почему – но остановился. Вдруг. Прямо вот в процессе. Сам. С четким ощущением, что все это неправильно. Это же Санька! Санька, которую я на санках возил и кашей кормил. С которой мы вдвоем котенка приютили и прятали от родителей по очереди то в нашей квартире, то у Саньки. Чуть родителей с ума не свели, убеждая, что им кажется, что кто-то мяукает. Саня меня от матери прикрывала, когда я любовь крутил напропалую, налево-направо, в ущерб учебе. Я ж ей первые прокладки покупал, потому что Елизавета Кирилловна в командировке тогда была! И на соревнования с ней ездил, болел за нее! А теперь за сиськи ее лапаю. А это уже, бл*дь, инцестом попахивает, и по хрен, что у нас родители разные. Помнишь в «Маугли»: «Мы с тобой одной крови – ты и я!» Это вот прямо про нас с Санькой. В общем, я от нее, она от меня. В угол дивана забилась – и в слезы. «Я не могу, я не могу, я не могу!». Так и я не могу. И сказать-то тоже ничего не могу. Напялил на нее обратно футболку, сам тоже натянул свою. Налил нам еще по мартини, без швепса-ху*пса.
- И? – тихо и напряженно спросил Саша.
- А потом мы еще портвейн открыли. Полирнули коньяком. И уснули. В одной постели и в обнимку, - мстительно добавил Гена. Вздохнул и добавил: – Такого лютого похмелья у меня больше никогда не было. Это все из-за сахара, точно тебе говорю.
- Да хрен с ним, с сахаром! – рявкнул, не сдержавшись, Саша. – Дальше что было?!
- А дальше с утреца Санька мне яишенку пожарила, я, превозмогая себя, кофе сварил. Позавтракали. Обнялись, поцеловались. И Саня домой поехала. И больше мы с ней никогда об этом не вспоминали и не говорили.
Саша протянул руку, подтянул к себе тарелку и принялся жевать.
- А ну отдай мой закусь, - Браун потянул тарелку на себя. – Тебе лишь бы жрать, чучело бесчувственное.
Саша лишь что-то буркнул, но тарелку отдал. Генка снова предался ликёрно-сырному чревоугодию. А потом подвел неутешительный итог своему рассказу.
- Судя по твоей реакции, Санька тебе не девочкой досталась? – Саша лишь неопределённо дернул плечом. – Ну, неудивительно. Санька – она упрямая как черт знает кто. И если чего решила - убьется, но сделает. Значит, все-таки добилась своего. С кем-то. Техническая… эта… как ее… - Генка закашлялся, - дефлорация. А потом ты ей… попался. Эх, Оболенский, Оболенский… Я же тебя предупреждал. Я ведь тебе говорил! – Браун наставил на Сашу обличительный кусок «гауды». – Не лезь к ней, не по тебе девочка! У нее характер и принципы, она в рот тебе заглядывать не будет и сопли о твоей Ирочке терпеть не станет, - Генрих не стал размениваться на шот и прихлебнул ликер прямо из горлышка. Оттер ладонью губы и покачал головой. – Чудные дела творятся. Я сказал: «Ирочка», а ты и бровью не повел. Не орешь, не рычишь, не людей не кидаешься. Ты прозрел, что ли, Генератор ты наш Великомудрый? Ну что ты морщишься? – Генка подсел ближе. – Сашка, я ж пьяный, я тебе сейчас все скажу. Все, как на духу, выложу! Ты хоть понимаешь, что она тебе рогов наставила – еще пока вы женаты были? Что тебя как лоха развели - на дом, машины, деньги? Сколько ты ей алиментов платишь? На эти деньги детский дом можно содержать, не то, что одного пацана. Которому ты то одно, то другое сам покупаешь! Знаешь, что на «бэхе» твоей какой-то левый мужик ездит?! А ты что? Августин бл*дь блаженный! Александр святой великомученик!
- Гена, хватит, - поморщился Саша. Но совершенно без прежнего пыла, с каким он обычно всегда реагировал на такие разговоры.
- Гена, хватит! – передразнил его Браун. – Не хватит! - Генрих долил остатки содержимого зеленой квадратной бутыли себе в рот. – Ирочка тебе рогов приделала, а ты ей в ответ – нимб соорудил. А девочке… чистой девочке, у которой ты, скорее всего, вторым был – ты вчера что устроил?!
- Эта чистая девочка вчера с мужиками на равных квасила – только в путь! - в последних попытках не скатиться в пропасть самоуничижения огрызнулся Саша.
- Хочешь, я сейчас Миху позову? – Генка наклонился к Саше и дохнул ему в лицо травяным алкогольным выхлопом. – Бармена. А? Хочешь? У него ж все записано – кто сколько вчера выпил. Она если один бокал допила за вечер – так и хорошо.
Саша моргнул раз, другой. Вообще-то, он это знал. Внутренне просто знал уже. Он же знал, чувствовал, что Саня – она другая. Не та, которую он придумал в порыве ревности и злости – на себя, на Иру, на жизнь свою непутевую. А та, которая так безоглядно доверилась ему в стылом темном октябре. Ему. Только ему доверилась. А он…
- Ты дурак, Сашка, - Браун сочувственно похлопал его по плечу. – И в морду тебе давать без толку – все равно не в мальчика наука. Ты обидел вчера хорошего светлого человечка. Ни за что обидел. И живи теперь с этим, потому что она тебя не простит. А я - спать пойду, - Генка встал, сделал пару шагов – и рухнул на стоящий у стены диван. - Если сам не проснусь, в два часа разбудишь! – Гена завозился, устраиваясь поудобнее. – Сволочь ты, Электрический. Я из-за тебя нажрался с утра пораньше…
Саша смотрел на спину в голубой толстовке. Спустя полминуты раздалось умиротворенное посапывание.
Александр взял тарелку с сиротливыми остатками Генкиного пира, отнес в бар. Сказал Мише, чтобы шефа не дергали до обеда. А сам пошел искать разнорабочего Лёньку. Потом поднялся к верхним домикам. И до обеда бродил по колено в снегу в валенках с чужой ноги.
***
На обратной дороге они по негласной договоренности не обсуждали свой утренний разговор. Генка на пассажирском сиденье был занят своими менеджерскими делами – кому-то звонил, писал, на кого-то ругался вполголоса. А Саша наслаждался дорогой, дав себе на время отдых от жужжащего роя разномастных мыслей. Он просто не мог уже думать, ему казалось, что голова сейчас лопнет, как переполненный пакет. Ему казалось, что этот пакет набит мусором, но и об этом он будет думать дома, тоже не сейчас. Сейчас Саша наслаждался дорогой и машиной. У Брауна новенький «таурег», со всеми последними модными автомобильными фишками и прибамбасами, и управлять этой машиной – одно удовольствие. Наматывать километр за километром на извилистой дороге, штурмовать перевал за перевалом, смотреть, как проносится слева частокол противолавинной галереи – и больше ни о чем, ни о чем не думать. Разве что о том, что «бэху» он завтра же у Иры заберет.