Глава 12

*Луиза*

Боже! Что я наделала! Зачем! Зачем я нажала на спусковой курок?!

Да, я ходила на курсы перед тем, как приобрести это средство самообороны. Но я же совсем не знаю, как оно может отразиться на его здоровье. И я сейчас саданула сногсшибающим количеством вольт ему в район сердца.

А если…? Нет! Нет! Нет! Я даже думать об этом не буду! Зажимаю ладонью рот, привалившись спиной к косяку, и сползаю на пол. Как перепуганный зритель, попавший на мистический триллер вместо семейной комедии, я наблюдаю за Андреем, боясь сделать даже вздох. Скорчившись от боли, прижав одну руку к груди, он, медленно двигаясь, доходит до дивана и опускается на него. В его глазах пылает праведный гнев, а тяжелое, грозное дыхание не предвещает ничего хорошего.

Отбросив шокер в сторону, я безмолвно молюсь, чтобы, не дай Бог, не возникло серьезных последствий у него и как следствие у меня. Не сводя с него глаз, медленно, опираясь о косяк, все же поднимаюсь и замираю в растерянности.

Я абсолютно не знаю, что мне сейчас делать, как ему помочь. В голове полная неразбериха, и испуг от содеянного все никак не проходит.

Ему необходима помощь. А какая? Что в таких случаях нужно делать?

— Не стой столбом! — зло, сквозь стиснутые от боли зубы рычит он, словно раненый зверь. — Поднимись к ребенку!

Ребенок? Ребенок!

Словно сквозь вату, до меня доносится детский плач. Мир моментально оживает и закручивается в панический ураган. Меня опаляет ледяным холодом от осознания того, что теперь Андрей точно не уйдет — по крайней мере, пока не выяснит все окончательно. Страх разоблачения сковывает сердце, моментально вытесняя все другие переживания.

— У тебя десять минут. — Разворачиваясь к двери, указываю ему на выход, в последней попытке отделаться от него. — Приходи в себя, вызывай своих головорезов — и вон из моего дома! — Ни на что уже не надеясь я, все же повторяю свои изначальные требования.

Не дожидаясь какого-либо ответа от него, стремглав поднимаюсь по лестнице и влетаю в комнату. Плотно прикрываю за собой дверь, на пару секунд опираюсь на нее спиной в попытке успокоить бешено колотящееся сердце.

Саша плачет, суча ножками. Подойдя к кроватке, я подхватываю его на руки и быстро определяю причину скандального вопля: грязные штанишки.

— Ну, привет мой, зайка! — Нежно общаясь с малышом, кладу его на пеленальный столик и снимаю спальный комбинезончик. — Чего ты расшумелся так? Сейчас искупаемся, и будет все в порядке. Да, мой маленький? — шепчу я ребенку, неся его мыться.

В ванной комнате, примыкающей к детской, настраиваю теплую воду и организовываю своему разбойнику небольшой водный аттракцион. Переключив насадку на кране в режим душа, я, поддерживая одной рукой сына под животик, второй направляю на него мягкие струи. Сашка фыркает, но задорно улыбается и, размахивая ручками, пытается поймать стекающие ручейки.

— А вот будет ли все хорошо у твоей мамы, — грустно улыбаясь, продолжаю свои размышления, — это еще большой вопрос. Нас нашел твой папа, — вздыхаю с еле скрываемой горечью, — и я, сильно сомневаюсь, что он, после всех проведенных изысканий развернется и уйдет.

Малыш гулит и веселится, не обращая внимания на мои жалостливые стенания. Закончив купание, я отключаю воду, на что Саша тут же издает недовольный писк.

— Знаю, знаю, моя рыбка, ты бы еще поплюхался. — Ласково общаясь сыном, аккуратно укутываю его мокрое тельце в мягкое фланелевое полотенце. — Но для утренней гигиены достаточно.

Вернувшись в комнату, вновь подхожу к пеленальному столику, чтобы одеть малыша. Все движения уже записаны на подкорку, и я, даже не задумываясь, провожу необходимые манипуляции, болтая с Сашкой.

— Твоя мама совершила глупость. — Малыш слегка сдвигает бровки, морщит носик и смотрит на меня так внимательно, словно понимает каждое слово. — Нет, нет, мой маленький. — Целую его в пухлый животик, сладко пахнущий молоком и чистотой. — Ты же мое самое большое счастье! А вот глупость мамина сидит сейчас в нашей гостиной.

Вздохнув, поднимаю сына на руки, поправляю только что надетый на него темно-синий комбинезончик и присаживаюсь в кресло-качалку, устраивая его поудобнее в своих руках.

— Я так сильно любила твоего папу, что вышла за него замуж почти сразу же, как только он меня позвал. А потом узнала… — Я на миг замолкаю, сглатывая ком горечи разочарования, подкативший к горлу.

В памяти черными картинками всплывают фрагменты тех страшных событий, когда за каких-то полгода отец, лишившись бизнеса, скончался от сердечного приступа. Мама не пережила этого. И вот, спустя месяц, я, став сиротой, переехала жить к бабушке по материнской линии. К женщине старой пролетарской закалки.

Мне было всего тринадцать лет. Я росла единственным ребенком в семье. Жила в небольшом коттеджном поселке в пригороде курортного городка. Каждое утро папин водитель отвозил меня на учебу в частную школу, расположенную в нескольких километрах от нашего дома, он же и забирал меня после уроков. А еще я посещала дизайнерские курсы.

Мама любила шить, а я — экспериментировать с фасонами, цветами и тканями. У нас в доме даже была своя мастерская, в ней было все, что только пожелает душа юного кутюрье.

Боже, какое это было время!

Мы фантазировали, кроили, шили… Мамины подруги вставали к нам в очередь за нарядами на очередное торжество. Я млела от удовольствия, когда видела их счастливые лица при примерке платья.

Но все закончилось, когда к нам в дом пришел он.

— Мама! — Дергая ее за рукав, я боялась даже взглянуть в сторону папиного кабинета, в который только что вошел высокий, статный мужчина, безумно красивый, но с таким страшным взглядом, от которого кровь стынет в жилах и кажется, что жизнь померкла. — Кто это?

— Это, — как-то обреченно выдохнула мама, сжав в своей руке мою ладошку, — Иван Аркадьевич Сизовых.

Больше мне ничего не надо было объяснять. Я хоть и росла почти тепличным ребенком, но о жизни за пределами своей оранжереи знала, и этого человека знала. Видеть никогда не видела, но о его влиянии на жизнь всего курортного края не знал только несмышленый младенец.

Бизнесмен, меценат, уважаемый человек в обществе… вот только все свои финансовые накопления он получал не очень честным, точнее, совсем не честным путем. Рэкет, подкуп, шантаж — все что угодно, но так, что не подкопаешься, даже если очень сильно захочешь. Да никто и не хотел: все были им прикормлены.

— Еще раз повторяю, — раздался из кабинета громкий папин голос, — нет!

— А пожалеть не боишься? — Надменный голос оппонента, как ледяная игла, впился в мое сознание.

Что ответил ему отец, я не слышала. Спустя пару минут Сизовых от нас ушел, а уже через несколько недель на папин завод стали приходить различного рода проверки, налагая штрафы, санкции и прочую канитель, мешающую производству нормально функционировать.

Несколько месяцев таких мытарств и папиной войны с машиной беспредела привели к тому, что все наше имущество было пущено с молотка за долги. Мы стали беднее церковной мыши. Переехали в небольшую трехкомнатную квартиру на окраине городка. Меня оформили в новую школу. Папа искал себе работу, но все работодатели с одной и той же формулировкой вежливо отказывали. И в один из пасмурных августовских дней его сердце дало сбой, скорая увезла его в больницу, но помочь ему не успели или не хотели.

Мама ушла в себя и лишь машинально выполняла все привычные дневные дела. Она устроилась швеей в небольшое ателье, но однажды не вернулась с работы. Я всю ночь пыталась до нее дозвониться, но телефон был недоступен. Слезы текли по моим щекам. Ночь была для меня самым нелюбимым временем суток — временем, которое забирало у меня всех, кого я когда-то любила. Когда на горизонте забрезжили первые лучи сентябрьского солнца, мне позвонили из больницы и сухо объявили о смерти мамы. Ее сбил автомобиль, водитель которого на полном ходу врезался в автобусную остановку.

Похоронами занималась моя бабушка, мамина мама. Она же и стала моей опекуншей, с большой неохотой забрав меня к себе. Большой и неуютный город встретил меня серым небом и унылым дождем — под стать моему душевному состоянию.

Новая школа, новый класс, в котором я была, как пятое колесо в телеге: вроде, не мешает, но и без него все отлично работает. И все это уныние скрашивало только одно: альбом и карандаши. Я продолжала придумывать наряды.

— А твой папа имеет общие дела с этим страшным человеком, — грустно выдыхаю я, выныривая из пучины воспоминаний. — Так что, мой хороший, — ласково провожу ладонью по тоненьким волосикам на голове ребенка, и наклонившись, вновь вдыхаю его аромат, действующий на меня как успокоительное, — я его люблю, — признаюсь сыну, целуя его в макушку, — но возвращаться к человеку, связанному с криминалом, я не намерена.

Отталкиваясь ногой от пола, я покачиваюсь в кресле. Старый деревянный предмет мебели монотонно скрипит, привнося какой-то необъяснимый покой в мою растревоженную душу.

— Ну что, пора покушать? — спрашиваю я у малыша, утопая во взгляде таких знакомых темно-синих глаз.

— Ты ничего не хочешь мне объяснить?! — В наш тихий мирок, словно смертоносный шторм, врывается раздраженный грозный рык.

Я поднимаю глаза на вошедшего в комнату Андрея. Злость, сквозящая в его взгляде, не предвещает ничего хорошего. Воздух в комнате будто замирает, становясь густым и тягучим, как перед раскатами грома, затем взрывается грозовыми раскатами, сверкая молниями.

— Ты поэтому сбежала? — Он свирепо смотрит на меня и делает шаг в нашу сторону, громко хлопая дверью. — Потому, что залетела от другого?

От резкого стука и чужого грозного голоса малыш вздрагивает, смотрит на меня испуганным взглядом, а нижняя губа у него начинает дрожать и носик морщится, предвещая обиженный плач. Я прижимаю его к себе, защищая и даря покой.

— Чи-чи-чи, мой маленький, — шепчу ему, стараясь делать вид, что меня не пугает нависшая над нами глыба.

Он останавливается в полушаге от кресла, складывает руки на груди и прожигает меня разъяренным взглядом, ожидая ответа. Вот только какого? Что он хочет услышать? Подтверждение своих скоропалительных выводов или их опровержение?

А я не собираюсь оправдываться. Ведь он все равно уже все решил. Да и меня вполне устраивает сложившаяся в его голове версия причины моего побега. Андрей решил, что ребенок не его? Ну и отлично! Пусть катится ко всем чертям со своей ненормальной логикой!

— Я жду ответа! — раздраженно требует Андрей.

«А я жду, когда ты свалишь отсюда!» — хочу выкрикнуть ему в ответ, но сдерживаюсь и лишь перекладываю сына поудобнее.

— Во-первых, — набираю в легкие побольше воздуха; мне сложно говорить, голос срывается и, того и гляди, выдаст все мои противоречивые эмоции, а я должна быть сильной и равнодушной, — не ори, ты пугаешь ребенка!

Андрей кидает слегка пренебрежительный взгляд на малыша, а у меня начинает щипать в носу от расползающегося в душе чувства обиды.

— Во-вторых, выйди из комнаты, мне надо покормить сына. — И Саша издает недовольный вопль, требуя обещанного «завтрака».

— С места не сдвинусь. — Андрей темной глыбой угрожающе наклоняется ко мне, забирая весь воздух, что все еще искрится вокруг нас. — Пока ты мне все не расскажешь.

— Мне нечего тебе рассказывать. Ты сделал выводы. Теперь можешь уезжать.

Проходит пара минут — долгих, мучительно длинных минут. Наши взгляды, схлестнувшись, жестко — спорят, кто прав… Мое сердце бьется в таком сумасшедшем ритме, что кажется, вот-вот выпрыгнет наружу и упадет, поверженное к его ногам. Эмоции смешиваются в жуткий коктейль терпко-сладких воспоминаний, желаний, чувств…

Я боюсь его до чертиков и хочу с еще большим безумием.

Я жалею, что когда-то встретила его, и безмерно рада, что он был в моей жизни, но я не вернусь к нему.

Человек, использующий в своем бизнесе не совсем честные методы, человек, общающийся с криминалом, не будет воспитывать моего ребенка! У меня нет ни малейшего желания обречь малыша на то, что в свое время пережила я.

— Мы не договорили. — Он предупреждающе сдвигает брови и, повернувшись на пятках, направляется прочь. — Корми и спускайся. Я буду ждать тебя внизу.

Он выходит за дверь, тихо ее прикрывает, а я пытаюсь восстановить силы. Даю волю еле сдерживавшимся слезам, и только Сашкина возня и требовательный плач не дают мне впасть в прострацию.

— Нельзя маме плакать, да, мой маленький? — говорю я, растирая по щекам слёзы бессилия. — Прости меня, мой хороший. — Целую сынишку в носик и прикладываю к оголенной груди.

Сашка тут же замолкает, и его маленькие ладошки мягко сжимают в кулачки мою грудь.

Я покачиваюсь в кресле и пытаюсь отогнать подальше мысли о том, что будет после того, как ребенок наестся и я спущусь с ним в гостиную.