Глава 22

*Луиза*

Маленький белый неприметный конверт, ничем особо не отличающийся от обычных почтовых сообщений, но прожигающий дыру в моей душе, словно тлеющий уголек в ворохе опавшей листвы. Жар разгорается где-то глубоко внутри, незаметно уничтожая все без разбора, оставляя за собой лишь выжженную пустоту и пепел разрухи. Правда, я и представить не могла, что пламя может быть настолько ледяным.

В меня словно вдохнули порцию зимней стужи в разгар июльского зноя. Озноб пробегает по телу, тонкой коркой льда сковывая еле трепещущееся сердце. Так больно мне не было даже в тот злополучный день, около года назад. Узнать, что твой муж в доверительных отношениях с человеком, по вздорной прихоти, играючи разрушившим жизнь твоих родных, оказывается, ранит не так жестко, как необоснованное обличение во лжи.

— И чего же ты не открываешь его? — Я стараюсь казаться безразличной, а между тем глотаю ком горечи и, потеряв аппетит, апатично ковыряю вилкой в пышном омлете. — Ты ведь этого хотел, — пожимаю плечами, не поднимая на него глаз, чтобы, не дай Бог, он не увидел в них то, что я тщательно стараюсь скрыть: обиду и боль от его недоверия.

Почему?

Почему?!

Откладываю вилку в сторону — аппетит пропал окончательно. Даже аромат любимого кофе не соблазняет своей насыщенностью. В горле — спазм от слез, и я боюсь, что проглотить еще хоть что-то просто не смогу — подавлюсь.

«Вот дура!» — мысленно ругаю себя. За несколько дней растеряла весь запал, и сейчас веду себя, как тряпичная кукла, безмозглая и бесхребетная.

— Спасибо, — поднимаюсь с места, — все было очень вкусно. — Вынимаю сынишку из детского стульчика (что-то не нравится мне его беспокойное состояние). — Но я, пожалуй, пойду займусь делом.

Хочу еще сказать что-то язвительное, но прикусываю язык. Все же правильно, все так и должно было быть. Я же хотела, чтобы он ушел. Я же знала, что это не навсегда.

И лишь на пороге я тихо добавила:

— Я подпишу документы на развод, даже не читая, но сына ты не получишь.

Мое стремительное бегство сопровождается гнетущей тишиной, разбавляемой лишь еле слышным позвякиванием вилки о фарфор тарелки и барабанной дробью моего сердца. А Андрей молчит. Он все это время просто молчит.

Ну и ладно! Ну и пусть! Пусть обманется в своих ожиданиях, вскрыв конверт, и, может быть, раскается в своей неправоте.

Я опускаю Сашу в гамак-колыбельку, пристегнув ремнями безопасности, настраиваю неспешный ритм покачивания и пытаюсь погрузиться в работу. Завтра у одной из клиенток последняя примерка заказанного вечернего платья, и мне сегодня необходимо все для этого подготовить.

Пальцы нервно дрожат, в голове полный кавардак из мыслей разной направленности, и сердце, мое глупое сердце сжимается в болевых спазмах, грохоча в висках похоронным маршем.

Складываю по шву выкроенные детали, подсовывая их под «лапку» швейной машинки, и с испугом замечаю, как на нежном атласе расплываются уродливые кляксы от слез.

Черт!

Откидываюсь на спинку стула, растирая их по щекам, а они все текут, туманя мой взгляд.

— Я его не вскрывал. — Холодный голос Андрея врезается в мое сознание острой иглой. — Может, ты все же сама признаешься?

— В чем? — Недоумение вспыхивает во мне, на миг лишая дара речи.

Андрей смотрит на меня испепеляющим взглядом — темным, леденящим душу и не сулящим ничего хорошего. Крепко сжимая в кулаке конверт с результатами, настойчиво протягивает его мне.

— В том, что ребенок не от меня! — зло выплевывает он, швыряя бумажку практически мне в лицо. — Или так и будешь разыгрывать невинную обиженную овечку?!

— Что?! — От удивления не замечаю, как повышаю голос, и, вцепившись в край стола, вскакиваю с места, роняя стул и лежавшие на коленях лоскуты материи. — Ты сдурел?! — Это уже ни в какие ворота не лезет!

Ладно, в первый день он действовал на эмоциях и мог напридумывать чего угодно, но разве за время, проведенное с нами, он не заметил, как сильно Саша похож на него? Разве не светились его глаза теплом и лаской, когда он общался с малышом и думал, что я этого не вижу?

Да, согласна, я тоже действовала на эмоциях.

Но разве нельзя расстаться по-хорошему? Нам обеим нужен развод. Вот только считать меня дрянью, успевшей нагулять ребенка на стороне за несколько счастливых месяцев совместной жизни, я ему не позволю!

Яростно вскрываю помятый конверт, практически разорвав его пополам. Выуживаю две неровно надорванные части банка с результатом, дрожащими руками соединяю их и вглядываюсь в пляшущие строки. Я точно знаю, что увижу в них. Цифры, буквы, знаки распылаются, и я усилием воли фокусирую на них свой взгляд.

Собираю воедино все значения и с торжествующей улыбкой на устах, вложив всю силу в ладонь, припечатываю листки к его широкой груди. Удерживаю их на месте какое-то время, прямо глядя в потемневшие от негодования глаза Андрея.

— Раз ты так и не разубедился в своей неправоте за все то время, что провел с нами, — победоносно восклицаю я, — вот тебе доказательства! — Выдергиваю кисть из-под его крепкой ладони и, метнув грозовые молнии, делаю шаг в сторону.

Саша в своем удобном коконе современного детского девайса, недовольно засуетился, издавая призывные всхлипы. Оперативно расстегиваю все ремешки безопасности и беру его на руки.

— Повторю то, что сказала в первый день твоего появления здесь, — разворачиваюсь к Андрею. — Мне от тебя ничего не нужно. Просто уезжай.

Он молчит и, с подозрением взирая на злополучный бланк, отрицательно машет головой. Гневно комкает бумагу и почти орет, жёстко вцепившись в мои плечи: — Что все это значит?!

— Ты не умеешь читать? — Видимо, от адреналина во мне проснулась язва. — Там черным по белому печатными русскими буквами написано…

— Я вижу, что там написано, — сквозь зубы цедит он, сверля меня взглядом, — но это фальшь. Я не могу иметь детей.

— Что?!

— Детская травма.

— Голова? — Ехидна во мне не успокаивается.

— Луиза! — Гнев так и плещет из него, словно потоки огненной лавы из проснувшегося вулкана.

— Ты идиот, Коваль! — констатирую факт, высвобождаюсь из его рук. — Выход знаешь, где, — тихо добавляю и, развернувшись, спешу покинуть гостиную, пока еще могу держать себя в руках и не разреветься, как дура.

— Почему?! — Он настигает меня на пороге, разворачивает лицом к себе. В его глазах полыхает пламя. — Почему, зная, что беременна, уверенная, что от меня, ты ушла, не сказав ни слова?! — Его ярость опаляет меня, а сильные ладони вновь сжимают мои плечи до синяков.

Морщусь от боли, но, не отводя глаз, кидаю ему в лицо то, что он, видимо, не ожидал от меня услышать:

— Я не желаю жить с бандитом, и уж тем более — воспитывать с ним детей…

И только когда ошарашенно-злой взгляд Андрея опаляет меня, я понимаю, что только что произнесла. До боли прикусываю изнутри щеку, давя в себе испуг и коря за несдержанность. Ну кто меня за язык тянул?!

— Чего?! — восклицает он. — С каким бандитом?! Лизи, ты вообще, о чем сейчас?! — недоумевает он, и его жесткая хватка становится чуть слабее.

— Я все знаю! — уверенно выпячиваю вперед подбородок, кидая ему в лицо обвинение и давая понять, что нисколечко его не боюсь. Хотя чувствую, как внутри меня маленький зайчик, прижав уши, нервно колотит лапками в предобморочном состоянии. — Я слышала твой разговор тем утром.

— Какой разговор?! Что за бред ты несешь?! Какие бандиты?! Луиза, ты в своем уме?! — С каждым сказанным словом он повышает голос, который разносится по помещению громовыми раскатами.

Саша вздрагивает, и я, крепче прижав маленькое тельце к своей груди, нежно целую малыша в макушку. Сверлю Андрея гневным взглядом и сквозь стиснутые зубы, сдерживая себя, чеканю каждое слово отповеди:

— Не. Смей. Повышать. Голос. Не. Пугай. Ребенка!

Взгляд Андрея скользит по моему лицу, натыкается на комочек счастья в моих руках, и в глазах его на мгновение вспыхивает теплая нежность, сменяемая растерянностью. Пользуясь его замешательством, быстро выскальзываю из его ослабевших рук, отступаю к двери.

— Ты знаешь, где находится выход, — тихо, но с нажимом повторяю я.

— Лизи! — шипит он, сжимая кулаки. — Я никуда не уйду, пока мы все не выясним! — заявляет он жестко и делает шаг в мою сторону.

Отрицательно качаю головой, не отводя от него глаз, и продолжаю пятиться в сторону лестницы, прижимая и покачивая сынишку. Его недовольство с каждой секундой грозит перерасти в требовательный плач. Видимо, это и останавливает Андрея от дальнейшего наступления. А я, развернувшись к нему спиной, стремглав взлетаю по ступенькам, забегаю в детскую комнату и, захлопнув дверь, приваливаюсь к ней спиной.

Сердце стучит так отчаянно, что его пульсация отдается в висках, и горло сдавливает спазмом накатившихся слез жалости и бессилия.