Глава 24

*Луиза*

Сбегаю в негодовании, чуть громче стучу пятками по деревянным ступеням, выколачивая из души хотя бы маленькую толику того возмущения, что клубится во мне непроглядным туманом.

Да что же это такое?! Его настроение переменчиво, как погода в начале весны. С чего это он так резко все переиграл и жаждет вернуть меня в лоно нашей семьи, да еще и сына вдруг признал?! Ишь, блин, оскорблённый благодетель!

Сжимаю кулаки до болезненных отметин на ладонях от впившихся в них ногтей. Распахиваю дверь в свою комнату и застываю в легкой нерешительности на пороге.

Я не собираюсь складывать вещи.

Я не планирую никуда с ним уезжать.

Я. Не. Хочу. Ничего. Менять!

Но прекрасно понимаю, что спорить с Андреем бесполезно. Он сделает так, как решил. А он решил восстановить семью, и мое решение его мало волнует.

Обессиленно опускаюсь на край кровати, упираюсь локтями в колени и прячу лицо в ладонях. Сердце бьется так часто, что его пульсацию я чувствую в пересохшем горле. Мысли путаются, и голова идет кругом. Я — как на вулкане, а хочется тишины и покоя. Мой горький вздох обрывает появившийся на пороге муж.

Он стоит в дверном проеме, занимая его полностью, и великан в хоромах Дюймовочки, своим присутствием моментально сжимает пространство до размеров спичечного коробка. Скрестив руки на груди, окидывает беглым взглядом незамысловатую обстановку и переключает все свое внимание на меня. Хмурится, нагоняя на меня необъяснимое желание сжаться в комочек и спрятаться от всего мира в теплых и надежных объятиях. А в носу моментально защипало, и к горлу подкатил ком от отчаянной усталости сопротивляться неизбежному.

— А расскажи-ка мне, кто такой Иван Аркадьевич Сизовых.

В его голосе нет и намека на язвительность, лишь неподдельное беспокойство.

— Тебе лучше знать, — вздернув подбородок, обвиняюще кидаю я, ощетиниваясь, как еж: так проще, так надежнее, так спокойнее моей душе.

— Да ну? — Он насмешливо-удивленно изгибает брови.

Еле заметно меняет позу, опираясь плечом о косяк, но в комнату так и не проходит, словно давая понять, что нарушать мое личное пространство он не собирается. Ага, конечно, уже давно нарушил и подчинил себе!

— Ну да! — выуживаю из закромов не использованные еще ни разу навыки язвы.

Андрей многозначительно хмыкает и выжидающе сдвигает брови к переносице, давя на меня инквизиторским взглядом. Бесит! И в душе закручивается в беспощадные торнадо чувство злости.

— Что?! — возмущаюсь, вскочив с кровати, и гневно дышу, чувствуя, как сердце набирает обороты, колотясь где-то в районе солнечного сплетения.

— Расскажи, — спокойно просит Андрей, не сдвигаясь с места, да и выражение лица все то же — внимательно-заинтересованное.

— Что я могу тебе рассказать? — злюсь я. — Это твой «партнер» по бизнесу. — Поднимаю руку вверх и двумя пальцами показываю характерный жест — кавычки. — А я его видела только единожды, будучи подростком, но эта встреча перевернула всю мою жизнь!

Голос дрожит, в горле — словно моток колючей проволоки, и глаза щиплет от слез, крупными каплями стекающих по щекам. Горечь воспоминаний накатывает с такой силой, что я захлебываюсь ими. Жмурюсь, мечтая запихать их обратно в ту темноту и холод моего сознания, где им самое место, коль совсем из памяти их стереть не получается. Да и не надо, видимо: это часть моего прошлого — жесткая, злая, но все же часть.

Андрей молчит. Молчит и смотрит все тем же участливым взглядом, словно хренов психиатр, вытаскивающий наружу все страхи своего пациента на очередном сеансе индивидуальной психотерапии.

Тишина давит, и я не могу успокоиться. Игра в гляделки накаляет пространство вокруг нас до предгрозового состояния — воздух плотным коконом окутывает и потрескивает невидимыми искрами возмущения.

— Он украл у меня часть жизни! — не выдерживаю я и уже почти ору, выплескивая из себя весь негатив и боль от потери близких. — Он убил моих родителей!

Не замечаю, как делаю несколько шагов, сокращая расстояние между нами, и в гневе молочу кулаками по стальной груди Андрея.

— Я ненавижу его за это! Я ненавижу тебя за то, что ты с ним! Я ненавижу эту систему, что позволяет таким, как вы, жить спокойно! Я ненавижу…

Заливаюсь слезами, выворачивая наизнанку всю душу. Колочу, колочу его, не замечая болезненных спазмов в груди.

— Я никого не убивал. — Тихий жесткий голос Андрея врывается в мое сознание, затуманенное жаждой мести. — Я вообще не знаю этого человека.

Говорит он так вкрадчиво, почти по слогам, и перехватывает мои взметнувшиеся в очередном замахе руки. Сжимает до легкой отрезвляющей боли мои запястья одной рукой, второй приподнимает подбородок, побуждая смотреть ему в глаза.

— Я никогда не переступал черту закона.

— Не ври! — выкрикиваю ему в лицо. — Я слышала! Я слышала твой разговор тем утром. Ты приказал кого-то прибить. Да, конечно, ты это делал не своими руками! Для этого, видимо, имеются проверенные люди! — Меня несет бурным потоком обвинительной речи, и даже страх перед неизбежной расправой не останавливает.

В его глазах разгорается злость, а руки чуть сильнее сжимают мои, и учащенное дыхание не сулит ничего хорошего.

— Прежде чем придумывать всякую ахинею, навешивать на меня бездоказательные обвинения, не лучше ли было спросить у меня, а не сбегать перепуганной курицей, гробя свою жизнь, мою и нашего ребенка?

Не повысив голоса ни на полтона, он, тем не менее, почти влепил мне психологическую пощечину. У меня даже щеку обдало жаром, и захотелось потереть место удара.

— Я не верю тебе, — тихо, почти одними губами произношу я, качая головой.

— А придется.

Не угроза, но произнесено так, что выхода у меня нет.

— Собирай вещи. Мы уезжаем. С остальным разберемся дома.

— Я не поеду, — все еще пытаюсь противиться.

— Я не спрашиваю, а констатирую факт.

Он отпускает меня и делает вид, что поворачивается к выходу. На мгновение останавливается, словно хочет еще, что-то сказать, а мое дыхание замирает, и я сжимаю кулаки до побелевших костяшек. Но надрывный плач из детской комнаты напрочь вытесняет все переживания, что были только что.

Я срываюсь с места и быстрыми шагами пересекаю коридор. В волнении залетаю к малышу и, подхватив его на руки, от страха покрываюсь холодным липким потом. Ребенок горячий, и это не обычный перегрев из-за неправильно подобранной одежды.

— У него температура, — испуганно шепчу я, умоляюще взирая на вошедшего вслед за мной Андрея.

От волнения и переживаний за сынишку мои руки дрожат, внутри все холодеет, и от туманящих взгляд слез все расплывается перед глазами. К горлу подкатывает ком паники: мой зайка заболел, а я не знаю, что мне делать, как помочь!

За три месяца его еще такой короткой жизни не случалось ничего трагичного, того, что требовало бы от меня решительных мер и принятия быстрых решений. А сейчас…. Сейчас я ругаю себя последними словами за то, что осела в этой глуши, куда даже «скорая» приедет — в лучшем случае — через сутки. Здесь тихо и безопасно для меня, здесь удобно прятать свои страхи. А для малыша?

Боже, что же я за мать-то такая?!

В растерянности прижимаю малыша к себе, целуя в горячий лобик, и пытаюсь угомонить сумятицу в голове, вернув себе здравомыслие. Но прерывистые детские всхлипы и поверхностное дыхание лишь добавляют паники. И только присутствие Андрея не дает мне впасть в транс от бессилия.

— Что случилось? — Он подходит ко мне, кладет ладонь на лоб малыша и хмурится. — Термометр где?

— Там, — киваю в сторону пеленального комода. — Там пластиковая аптечка, — объясняю я, когда Андрей на миг замирает, окидывая взглядом полочки и выдвигая ящики.

Он оперативно штудирует все места хранения и находит-таки обычный ртутный градусник, правда, не в аптечке. Удивленно вскидывает бровь, а я лишь пожимаю плечами: понятия не имею, почему он вдруг оказался совсем не там, где должен был быть.

Андрей недоверчиво вертит простенький, привычный с детства медицинский прибор в руках, выражая сомнение в правильности его показаний, но передает его мне, помогая присесть в кресло.

— Все будет хорошо, мой маленький, — шепчу сынишке, расстегивая дрожащими пальцами маленькие кнопки на комбинезоне, — все будет хорошо.

Саша не плачет, лишь недовольно кривит личико. А я, покачивая его, пытаюсь держать себя в руках и не расклеиться.

— Лизи…

На мою коленку ложится твердая мужская ладонь, и я, оторвав взгляд от Саши, перевожу его не присевшего на корточки Андрея. Часто моргаю, пытаясь смахнуть слезинки с ресниц.

— Все будет хорошо, — повторяет он ту же фразу, что я шепчу про себя как заклинание.

Вот только он произносит ее твёрдым голосом, и взгляд его вселяет в меня уверенность. Я закусываю губу, чтобы не разреветься, выталкивая наружу страх, сковывающий горло. Киваю, безмолвно вручаю ему нас, позволяя себе немного расслабиться и полностью переключиться на ребенка.

Андрей поднимается, походя целует меня в лоб и быстрым шагом выходит из комнаты.

— Я за телефоном, он на кухне остался, — сообщает он и исчезает за дверью.

Термометр показывает ужасающие цифры — те, при которых непременно нужно дать ребенку жаропонижающее. Свечи хранятся в холодильнике, купила их при очередном пополнении аптечки, и я, покачивая малыша, спускаюсь на кухню. А из гостиной доносится злой голос Андрея, ругающегося с оператором Единой службы спасения.

— Надо ехать самим. — Он недовольно хмурит брови, заходя на кухню, когда я, уже достав лекарство, закрываю дверцу холодильника и встречаюсь с ним взглядом.

В его глазах читаются негодование и решительность порвать любого, кто станет на его пути. Это пугает, и в то же время по телу растекается теплая волна от ощущения каменной стены, за которой не страшны никакие шторма и невзгоды.

— Я позвоню Егору, чтобы подогнали машину к воротам, а ты собирайся.

Я быстро проскальзываю мимо него и спешу в детскую комнату, слыша строгие указания Андрея и стук собственного сердца.

Спустя некоторое время мы уже садимся в автомобиль, и водитель, следуя указаниям системы навигации, выруливает на основную трассу.

— А нас не остановят? — кидаю взгляд в окно, за которым со скоростью света проносится загородный пейзаж.

— Плевать, — спокойно отвечает Андрей, продолжая что-то сосредоточенно набирать в телефоне. — Если они не могут «скорую» прислать ребенку, — продолжает он, и в его голосе слышны громовые раскаты, — то пусть не мешают. Долго нам еще? — Он отрывает взгляд от экрана, обращаясь к водителю.

— По навигатору, через десять километром въедем в населенный пункт, — отчитывается мужчина за рулем, не отрывая внимания от дороги. — Надеюсь, там пробок нет, так что примерно минут пятнадцать еще.

— Хорошо.

Температура у сынишки, видимо, спала, и он, прикрыв глазки, дремлет у меня на руках. Дыхание успокоилось, и щечки уже не такие яркие. Может, мы зря панику подняли?

— Вот пусть врачи проведут все анализы, — словно услышав мои мысли, наклонившись над малышом, произносит Андрей, проводя подушечкой указательного пальца по абрису детского личика.

К небольшому пятиэтажному зданию, находящемуся на окраине городка, мы подъезжаем, минуя шлагбаум, который стоит при въезде на территорию медицинского учреждения просто для видимости. Типичный обветшалый фонд всех здравниц в захолустье. Андрей окидывает сооружение взглядом, выражающим сомнение и толику презрения, но, скорее, не к персоналу, работающему в столь непрезентабельных условиях, а к администрации, хотя и она порой бессильна что-либо изменить, натыкаясь на бюрократию в высших кругах.

— Посиди, — останавливает он меня, когда я уже порываюсь открыть дверцу и выйти из автомобиля. — Я сейчас все улажу, чтобы вас сразу приняли. Нечего по приемному покою тереться и еще какую заразу хватать.

— Хорошо, — только и могу выдавить я, совершенно обессилев от нервного перенапряжения.

Он уходит, тихонько прикрыв за собою дверь. Водитель заглушает двигатель, и в салоне повисает звенящая тишина, нарушаемая редкими вздохами и еле слышным сопением малыша.

Я откидываюсь на спинку, прикрываю глаза и возношу хвалу небесам и всем, кому только стоит вознести, за то, что в данный момент я не одна. Как же это страшно — быть бессильной в момент страданий маленького существа, полностью зависящего от тебя!

Страх липкими лапками прополз по позвоночнику: что было бы сегодня, не окажись рядом Андрея?! А на глаза наворачиваются слезы. Что же я за мать такая?! Как же я дальше буду о малыше заботиться?!

Прижимаю к себе сонного сынишку и глотаю слезы. Эмоции, это все эмоции. Мне надо срочно успокоиться.

— Ты чего? — долетает до меня сквозь шум в ушах взволнованный голос Андрея.

— Спасибо, — хрипло шепчу я, быстро моргая, чтобы развеять мутную пелену перед глазами. — Если бы не ты, я бы… — Мой голос прерывается.

— Пойдем. — Ничего не ответив на мой слезливый монолог, он просто аккуратно берёт малыша на руки, кивает на сумку с документами и направляется к входу в приемный покой больницы.

Спешно утираю слезы, подхватываю поклажу и выскакиваю вслед за ним. Нагоняю их почти у дверей, помогаю ее открыть, и вот мы уже шествуем по коридорам учреждения, минуя стойку регистрации. Чуть удивленно вглядываюсь в таблички на дверях, пытаясь понять, куда мы направляемся.

— Я договорился, и нас ждут в смотровой на втором этаже, — поясняет Андрей.

Я киваю и молча бреду за тем, кого уже невозможно вырвать из моего сердца. И как бы я ни накручивала себя, как бы ни гнала его из своей жизни, я не смогу без него. Мы не сможем…