Глава 25

*Андрей*

Прижимаю к себе сопящий комочек, жизнь которого полностью зависит только от нас, от наших решений, поступков и отношений.

Иду быстрым шагом по гулким неуютным коридорам медицинского учреждения, давя желание орать матом на каждого, кто попадается на пути и мешает мне двигаться к намеченной цели. Моему малышу плохо, и я готов снести все к чертовой матери, но хоть из-под земли достать того, кто облегчит страдания моего ребёнка, того, кто развеет в моей душе противное чувство страха и беспомощности.

Дома, глядя в перепуганные глаза Луизы, я до хруста стискивал зубы от осознания собственного бессилия. С досадой понимаю, что даже миллионы на счетах не способны решить, казалось бы, элементарные вопросы, если ты застрял в глуши, а люди, от которых зависит, в данном случае, здоровье моего ребенка, на своем рабочем веку повидали столько, что даже кара небесная им не страшна. Они не всесильны, и грозить им жалобами в определенные инстанции нет никакого смысла, потому что мне отвечают:

— Где я вам возьму машину и бригаду, если у нас недокомплект, если сейчас сезон простудных заболеваний и все на выездах, а территория обслуживания нашей подстанции такова, что ближайшая освободившаяся машина сможет добраться до вас не раньше чем часа через четыре. И это еще в лучшем случае, — усталым голосов говорит мне оператор «скорой помощи». — Мой вам совет: если есть своя машина, поезжайте сами в ближайшую больницу. Адрес скину вам сообщением, а в приемный покой передам ваш вызов. Так будет быстрее.

— Спасибо, — благодарю и за это.

Женщина не обманула, чему я безмерно рад. Нас готовы принять буквально сразу, как только мы приедем.

Луизу с малышом оставляют в смотровой, а меня выпроваживают в коридор.

— Идите, папочка, ждите там, — машет рукой в сторону выхода из палаты пожилая медсестра. — Нечего тут толпиться и создавать лишние помехи.

— Но… — пытаюсь настоять на своем и не покидать помещения.

— Без вас разберутся, — подталкивает она меня (вроде, щупленькая и с виду безобидная, а напирает, точно бульдозер). — Скажите спасибо, что просто в коридор, а не в приемный покой на первый этаж, как это положено.

— И на том спасибо, — шиплю я и, выхватив Луизин взгляд, читаю в нем благодарность и надежду на то, что я их не брошу. — Я рядом, — произношу одними губами и киваю в сторону двери, — подожду вас там.

Ее кивок согласия, и она все свое внимание переключает на малыша и врача, который уже приступил к осмотру.

Металлические кресла жесткие и неудобные, но меня не волнует этот незначительный дискомфорт. Я готов и сутки в нем провести, лишь бы быть рядом с теми, без кого я уже не мыслю своего существования.

Мое сердце давно приняло тот факт, что Саша мой сын. Где-то в глубине души, очерствевшей в момент исчезновения Луизы, все эти дни, проведенные в маленьком домике в далекой глуши, теплится мечтательная надежда на исполнение такого заветного желания.

Вот только прагматичный рассудок все время твердит: этого не может быть. И даже гребаный тест на отцовство с результатом вероятного родства девяносто девять целых и девяносто девять сотых не в состоянии окончательно развеять все сомнения. Но я давлю в себе голос разума и поддаюсь велению сердца, что все еще ноет от волнения и неизвестности.

Время будто остановилось. Медперсонал шныряет туда-сюда, и никто не в состоянии сказать что-то вразумительное.

— Доктор, — подскакиваю я с места, как только он выходит из палаты, — ну что?

— По первым признакам — банальная простуда, легкие чистые, горлышко немного красное, — отчитывается он, — но критических отклонений нет. Сейчас проведем несколько анализов, и будет более точная картина.

— Можно к ним?

— Сейчас медсестра произведет забор материала для анализа, и можете заглянуть. — Добродушно похлопав меня по плечу, мужчина уходит, сказав, что вернется, как только будут готовы результаты.

С нетерпением жду, когда девушка в белом халате покинет палату, а затем тихо приоткрываю дверь и заглядываю в небольшое помещение, где стоят кушетка, детская кроватка и письменный стол со стулом.

— Можно? — отчего-то спрашиваю разрешения и жду ответа, затаив дыхание.

Луиза лишь кивает, устало взглянув на меня, и вновь возвращает все свое внимание малышу. Она кормит его и чуть смущенно прикрывает оголившуюся грудь, щечки при этом розовеют, а меня накрывает волной умиление. Как же это неповторимо прекрасно: любимая женщина и твой ребенок! Вот она, моя вселенная, сконцентрировавшаяся в этих двух дорогих моему сердцу людях.

— Врач сказал, — заговариваю негромко я, — что…

— Я знаю, — перебивает меня Луиза, — прости, что подняла панику, можно было вызвать врача из поликлиники.

— Не можно было, — обрываю ее, — и ты не подняла панику. Ты сделала все правильно, — почему-то злюсь я, но скорее, не на нее, а на себя.

Подхожу к ней и присаживаюсь на корточки, чтобы поймать взгляд Луизы. Кладу руки на кушетку по обе стороны от её бедер и тихо зову, привлекая внимание.

— Лизи, — произношу ее имя так, как делал это раньше, прокатывая по языку, словно карамельку, — не кори себя: ты не могла предугадать, что малыш заболеет. В этом нет твоей вины. Детям свойственно болеть, так у них формируется иммунитет, — говорю все эти научные штуки, таким тоном, будто профессор педиатрии, читающий лекцию на курсах школы материнства. — Все будет хорошо, верь мне.

Она закусывает губу, и в уголках ее красивых глаз подрагивают слезинки.

— Спасибо, — шепчет она пересохшими губами и чуть подается вперед. Я, не раздумывая, тянусь к ней навстречу, чтобы стереть поцелуем пережитые волнения.

Аккуратно, боясь потревожить малыша, уткнувшегося в Луизину грудь и с аппетитным причмокиванием насыщающего свой организм, касаюсь ее приоткрытых губ, подсознательно готовясь к сопротивлению. Но она подается мне навстречу и с тихим всхлипом отвечает. Вначале робко, а когда я обхватываю ладонями ее лицо, прохожусь языком по ее губам и устраиваю жаркий танец, лаская ее язычок, она отдается мне с той же страстью, которая полыхала в ней раньше.

Как же я соскучился по этим сносящим голову поцелуям, по этим нежным стонам-всхлипам, будоражащим меня! Мне ни с кем и никогда не было так хорошо. И это лишь подкрепляет мое убеждение, что только с ней моя жизнь полна красок, чувств, смысла, и только с ней я хочу прожить ее так насыщенно, как только возможно.

— Нам надо поговорить, — негромко произношу я, пытаясь восстановить дыхание, с трудом оторвавшись от губ любимой, — но, наверно, сейчас не время и не место.

Недовольство скребет душу, и так не хочется оставлять все на потом! Но Луиза не в том состоянии, чтобы здраво размышлять о чем-то еще, кроме самочувствия нашего сынишки.

— Ты, главное, знай, — не отпуская ее взволнованный взгляд и продолжая держать в ладонях ее лицо, поглаживаю большими пальцами нежный бархат ее щек, — я никогда не был связан с криминалом. — Эти слова я произношу вкрадчиво, проговаривая каждое слово, чтобы она не просто услышала, но поняла.

— Но я же слышала тот твой разговор. — Луиза хмурит бровки, и в глубине ее глаз зарождается выражение протеста. — В то утро. Ты сказал, убери его, а не можешь сам — свяжись с Сизовым. Ты это сказал, — бросает она обвинение.

— Лизи, — сосчитав мысленно до десяти, чтобы не вспылить, продолжаю втемяшивать ей, — услышь меня. — Чуть сдавливаю ее щеки, не позволяя разорвать наш зрительный контакт. — Я не знаю никакого Сизова!

Давлю ее уверенными интонациями, но по-другому, видимо, не получиться, выколотить из ее сознания невесть откуда взявшийся бред про мифического Сизова. Проговариваю про себя в сотый раз эту фамилию, и на сто первом меня озаряет догадка!

— Как ты говоришь, зовут того, с кем, по твоему мнению, связан?

Луиза продолжает сверлить меня недоверчивым взглядом. А я выжидаю, складывая в голове два плюс два, и, уверен что ее ответ даст точный результат. Она просто что-то напутала, сглупила, сорвалась и умчалась. Поступок опрометчивый, необдуманный и обидный.

— Ты же прекрасно знаешь, как его зовут, — недовольно сопит она и, отняв малыша от груди, быстро поправляет на себе одежду.

— В моем окружении есть Иван Архипович Сизовых, — не поддаюсь на ее провокации. — Мировой мужик, мастер своего дела. Отличный столяр, часто помогающий мне в интерьерном оформлении. У него своя столярная мастерская, и деревянная мебель в его исполнении украшает столовую нашего дома.

Луиза держит сынишку вертикально и похлопывает по спинке. Смотрит на меня и молчит, словно выискивает в моих словах какой-то хитроумный подвох. Я не знаю, как еще развеять ее сомнения, и достаю телефон. Быстро разблокировав экран, захожу в популярную социальную сеть и нахожу нужный мне аккаунт. Мысленно благодарю владельца данного профиля за педантичность.

— Вот, — показываю я Луизе информацию на экране девайса, — вот он. — Увеличиваю фотографию, давая ей возможность разглядеть статного мужика с бородой, как у канадского лесоруба, и косой саженью в плечах. — Это мой хороший знакомый. — Возвращаюсь к данным и, не убирая телефона, слежу за тем, как она скользит взглядам по строчкам, читая представленную информацию.

Ее взгляд замирает, словно становится невидящим, а на потухший экран капает слезинка, словно острым скальпелем вспарывая мою душу. Забираю из дрожащих рук отключившийся аппарат. Не глядя откидываю его куда-то на кушетку и, присев рядов, обнимаю Луизу за хрупкие плечи и притягиваю к себе. Прижимаю крепко-крепко.

Луиза всхлипывает и, уткнувшись лицом в мою грудь, орошает тонкий свитер горючими слезами.

— Прости, — сквозь тихие рыдания, захлебываясь горечью, шепчет она, — прости меня…

— Тихо, тихо моя хорошая, — пытаюсь успокоить ее, поглаживая по спине. — Мы оба виноваты.

Она качает головой, не отнимая ее от моей груди. Малыш между нами чуть кряхтит и выгибается.

— Все хорошо, маленький, — шепчу в макушку сынишки, вдыхая такой родной, теплый запах.

Сердце замирает от страха и понимания того, что наша взрослая дурость чуть не лишила нас этого тихого счастья. Мы могли разрушить то, без чего я сейчас просто не представляю своего существования.

Закрываю глаза, прогоняя из воображения картинки тусклой перспективы жизни без Луизы и малыша. Утыкаюсь носам в ее макушку и вдыхаю полной грудью аромат моего личного счастья — свежесть луговых трав с тонкими нотками солнечного дня.

— Спешу вас успокоить, — раздается от приоткрывшейся двери бодрый голос врача.

Он заглядывает в палату и, на миг застыв на пороге, оценивает обстановку. Вопросительно вздергивает брови, но, заметив мой слабый кивок, все же заходит. Присаживается на край стоящего в углу письменного стола и, пролистывая тонкую папку с результатами, поглядывает на нас. Луиза, не поворачивая головы в его сторону, смахивает слезы, утирая их платком, так кстати оказавшимся в моем кармане.

— Ну что там? — спрашиваю я в нетерпении.

— Ничего критического, банальная простуда, — объявляет врач. — Скачок температуры обусловлен несформированностью иммунной системы. Не вижу необходимости задерживать вас здесь. Езжайте домой, лечение я расписал. Завтра к вам заглянет участковый педиатр.

Меня так и подмывает спросить, когда мы можем улететь, но я тут же сам себе даю ментальный подзатыльник и напоминаю, что все! Все теперь вертится только вокруг маленького комочка, который недовольно кряхтит и морщит лобик, лежа на кушетке.

— Спасибо, — благодарю мужчину, получая из его рук несколько заполненных бланков.

Слушаю его объяснения, стараясь запомнить все, что он рекомендует. А Луиза тем временем надевает на ребенка комбинезон.

— Не болейте, — желает он нам на прощание и выходит.

— Ну что, домой?

— Домой. — Усталая улыбка озаряет ее лицо. — Хочу есть и спать, — честно признается, накидывая пальто и позволяя мне, вновь взяв сына на руки, направиться к выходу.