Глава 22 — Альтернативы нет

Ася

Держа Аришу за руки, ведём её на встречу с психологом. И с Мариной. Богдана обязали. Скоро суд… И Касьянов темнее тучи. Он до сих пор на реабилитации и отстранён "по состоянию здоровья". Сегодня решающая встреча, заключение детского психолога. Дальше — мало на что можно повлиять.

— Дан, главное — не конфликтуй. Вообще не говори с ней!

Молчит.

— Нам нужно понравиться психологу.

— Не хочу я нравиться психологу. Достаточно того, что я нравлюсь дочери.

"Ну пусть… Пусть мне всё выскажет, там будет тише", — философски решаю я.

Синхронно поднимаем Булочку за руки, перенося её через лужу. Снег уже растаял, пахнет весной, вокруг капели и ручейки.

Перед тем, как зайти в здание, Богдан поднимает её и ставит на лавочку. Смотрит ей в глаза.

— Очень меня любис, — кивает она.

— Да.

— Я хочу жить с папой и мамой Асей.

— Да.

— Дан… — одергиваю его незаметно. — Она сама всё скажет.

Боюсь, что потом могут сказать: мы настраиваем Булочку против матери.

Сдвигаю его. Теперь смотрю ей в глаза сама.

— У меня две мамы, — поджимает она недовольно губы.

— Да, — киваю я.

— Я люблю маму-Асю. Она хавошая.

— Да…

— А маму-Малину не люблю!

— Нет!

— А маму-Малину не знаю.

Киваю.

— Хочу домой к папе.

Целую её в нос.

Мы заходим в здание, поднимаемся на второй этаж. Дверь в кабинет открыта. Боковым зрением вижу, что там Марина и Алла Борисовна тоже там.

Я раздеваю Аришу. Причесываю её. Надеваю заколочки, чтобы убрать с лица чёлку.

— Мы будем здесь. Тебя ждать.

Толкаю Богдана в грудь, заставляя сесть на скамью. И сама веду Аришу в кабинет.

— Перевёрнутая семёрка Кубков, перевёрнутое Солнце… Плохой знак. Очень! — шепчется Алла Борисовна с дочерью. — Планы рухнут… Не стоит и затевать!

— Мама, прекрати!

— Ну куда ты повезешь ребёнка? Зачем?

— Это мой ребёнок, я его родила и я разберусь! Но с этой девкой он жить не будет!

— А с какой "девкой" он будет жить, пока ты будешь на съемках?! Кто ей будет готовить, стирать, убирать? Ты же вся "в высоких материях", — скептически, — тебе не до этого.

— Поедешь с нами.

— Нет! — взмахивает руками Алла Борисовна. — Не надо своё ведро на мою голову. У меня театр! В следующем месяце премьера.

— В этой дыре?

— Это моя "дыра"! Так что попрошу… — строго.

— Если ты не хочешь ей заниматься, зачем ты тоже подала документы на опеку?! — с недоумением восклицает Марина.

— У меня был вещий сон… — загадочно.

— Да, Боже! — раздражённо.

Прокашливаюсь.

— Плутон… — подбегает Булочка к бабушке.

Вытаскивает из открытой сумки бабушки яблоко. Приносит мне откусить. Марина молча наблюдает за нами. Давит меня взглядом. Вжимаясь в меня спиной, Булочка, нахохливается.

— Не надо смотлеть! — сердито. — Не смотли на маму!

Замахивается яблоком. И мне немного жаль Марину за то, что Ариша ее не любит. Забираю из руки.

— Доча… — одергиваю её. — Нехорошо ругаться.

— Ховошо… — упрямо.

— Иди ко мне, — зовёт её Алла Борисовна.

— Иди-иди… — подталкиваю я.

— Ты видишь, какая она стала агрессивная?! — слышу голос Марины, выходя из кабинета.

— Она просто в меня, я тоже такая была, — парирует Плутон.

Сегодня она будет общаться с Мариной и психологом без нас. Выхожу за дверь.

Богдан, нервничая, мерит коридор шагами.

— Ну всё, — останавливаю его, обнимаю его за пояс, кладу голову на плечо.

Прижимает за плечи. Укачиваем так друг друга, пытаясь успокоить нервы. Адвокат нас не обнадёживает. Пятьдесят на пятьдесят…

— Что мы будем делать, если Аришу отдадут ей?

— Не отдадут, — сжимаются губы в белую линию. — Я не позволю. Это моя дочь. И жить будет со мной.

Поднимаю лицо. Прижимаемся губами.

— Здравствуйте!

Оборачиваемся. Психолог, который работает с Аришей. Богдан застывает. Он не очень ей нравится. Молчаливый, хмурый, вспыльчивый… Ну вот такой он с посторонними! Зато нас любит. А других не обязан.

— Здравствуйте… — вразнобой отвечаем мы, отходя друг от друга.

— А где Арина?

Киваю на кабинет.

— Вы только бабушку не выгоняйте, — неуверенно бросаю ей вслед затухающим голосом.

И мы ждём. Долго. Молча.

Часа через полтора психолог выводит на руку к нам Аришу.

— Что-нибудь нам скажете? — ловит её взгляд Богдан.

— Пока ничего. Неоднозначная ситуация.

Пока я одеваю молчаливую раскрасневшуюся Булочку, Богдан у двери ждёт Марину. Она выходит, врезаясь в него от неожиданности. Он протягивает ей молча лист в файле.

— Что это?

— Я подаю на тебя в суд.

— За что?! — с сомнением.

— За причинение вреда здоровью. В тонике был препарат, который попадает под статью.

— Пф… Докажи, что это я его туда положила. То же мне статья! Это всех баб пересажать надо.

— Доказать, может, не докажу, но ты будешь под следствием на момент суда. Хорошего дня!

— А я подам ответный иск о клевете, и ты тоже будешь под следствием, к тому же ты у нас недееспособный, забыл?

— Не надо лугаться! — сердится Ариша.

Богдан подхватывает её на руки, и мы уходим.

— Как вы пообщались с мамой-Мариной? — осторожно расспрашиваю я.

— Хавошо.

Переглянувшись, молчим.

— Ты хочешь у неё… погостить? — вспоминаю формулировку психолога на первой встрече.

— Я хочу пиццу…

— Пиццу — легко! — сворачивает Богдан к пиццерии.

В голове всплывает кусок пиццы, с сочащимся жиром плавленным сыром. Резкий приступ тошноты подкатывает внезапно! Отбегаю к обочине с чёрным талым сугробом. Выворачивает…

Капец.

* * *

Богдан

Сидя в машине листаем каталог со свадебными платьями.

— Может, простое белое купить? — начинает смущаться Ася, глядя на цены. — Все же свои будут.

— Нет. Ты будешь в свадебном. И свадьба будет настоящая. Это не обсуждается!

— Дан…

— По уставу отвечать, — шутя, оскаливаюсь я.

— Есть! — улыбаясь, морщит нос Синичка.

— И честь отдавать… ежедневно.

— Пошляк, — прикусывает губу, покрываясь румянцем.

Бросаю взгляд на часы.

— Пора. Пожелай мне удачи, — притягиваю за грудки к себе и жду поцелуя.

— Удачи!

Лёгкий чмок превращаю в полноценный поцелуй. Не могу насытиться до сих пор.

Нахмуренно вытирает блеск от помады с моего лица.

— Как себя чувствуешь? — провожу пальцем над её скулой.

Нездоровится моей Синичке. Щеки чуть впали. Бледная.

— Нормально… — опускает взгляд. — А ты?

— Да мне-то что будет? — нервно улыбаюсь я.

Самочувствие более-менее, но до конца реабилитации ещё далеко. Я пытаюсь снова обмануть систему, чтобы встать в строй. Мне это нужно для работы и для "опеки".

— Не бравируй! — сердится Ася. — Голова болит?

— Я же бесчувственный, — улыбаюсь ей. — Ну какая голова, детка?

— Головы, и правда, нет, — сетует Синичка. — Несерьёзно, Богдан Максимович.

— Асенька, ну колёса я пью, на обследования хожу, предписания соблюдаю. Не могу я дома сидеть! Мне двигаться надо. Во всех смыслах. Иначе я точно слягу, как пёс на цепи. А там мужики без выходных у меня пашут.

— Ладно.

Опять целует и опять вытирает мои губы, отпускает.

Надо её к врачу…

До курилки у нас не доходят, грешат прямо на крыльце.

— Здорово, мужики, — жму по очереди всем руку.

— Ты там не переотдыхал, Максимыч? — не отпускает мою руку Медведь.

— Да бока уже отлежал.

— Так ты позу меняй, — угорает Айдаров, — а то невеста заскучает.

— Гусары, молчать! — рявкаю на них. — Обсуждаем насущное.

Смотрю в глаза Айдарову.

— По Марине — дело официально закрыто. Адвоката она наняла жирного. Бабок спалила тьму!

— Закрыто — плохо. Тьму — хорошо.

Возможно, именно поэтому по опеке мы с её адвокатом не пересекались. Деньги закончились?

— Расследование по тебе тоже закрыто. По твоему совету Ирина Васильевна ему вялотекущую шизофрению задним числом намутила. В случае недееспособности, сам знаешь… — разводит руками. — Все свидетели подтверждают версию с падением на лестнице.

Киваю. Спасибо. Свои не подвели.

— Это — хорошо.

Это значит, есть шанс на опеку. Но и у Марины теперь тоже. Прошлый раз судья отложил слушание.

— А по Лобову-то "возбудились"?

Айдаров взмахивает папкой.

— Моё первое серьёзное как следака. Подарок от "нашего" Крестного папы.

Так мы в шутку называем крестного Медведевской Машеньки — главного прокурора.

— Поздравляю! Закопай его громко, если из психушки высунется.

Выбор у него теперь небольшой. Либо на лечение в психушку с более серьёзным диагнозом, либо — добро пожаловать в СИЗО, куда он моими руками Синичкину так и не довёз.

— Машеньке моё почтение, — киваю Медведеву. — Цветы с конфетами пришлю.

— Конфетами не отделаешься, свадьбу гони, — ухмыляется Медведь.

— Всё будет! Все приглашены с семьями.

Ускоряюсь в отдел кадров.

— Марья Сергеевна, — заглядываю. — Можно?

— Можно, но порадовать нечем, Богдан, — с порога остужает мой пыл.

— Кладу ей на стол справку.

— Предупреждаю сразу — проверят. У нас сейчас проверки. Да и все про твою ситуацию знают. Если на коленке писал, лучше забери сразу.

Цокая, закатываю глаза. Писаная она, и правда, «на коленке».

— Ну может, как-то?…

— Нет справок, нет допуска до работы.

— Марья Сергеевна, ну есть же справки.

— Старые.

— Новые будут через пару месяцев.

— Будут справки, будет допуск.

— Ну прикрой глаза, будь человеком. Зашиваются же опера.

— Ты меня на должностные преступления не уговаривай, я должностью дорожу. На тебя и так тут пристально смотрят в связи с ситуацией с полковником.

— Так упал он, я при чём?

— Не при чём, так вот и сиди на своём больничном. У тебя ИО назначили? Назначили. Вот пусть Медведев и работает. Жду через два месяца. Здоровым и отдохнувшим.

— Жестокая Вы женщина…

Властно указывает мне рукой на выход. Докатился.

Возвращаюсь в машину.

— Нет? — шепчет Ася.

— Нет. Плохой день. А нам сейчас ехать на суд…

Перед зданием суда кружат, каркая, вороны.

— Заразы… — оглядываюсь на них.

Станешь тут суеверным.

Аришу отводим в комнату детского психолога. На заседании суда должно быть три стороны. Но Алла Борисовна, черт ее бери, опаздывает. Начинаем без неё. Судья не в духе.

— Рекомендации психолога, — протягивает судье бумаги секретарь.

Судья читает. Поднимает взгляд сразу на Марину. Задает ей уточняющие вопросы. И это очень плохо! Со мной практически диалог не ведет. Только с Мариной.

Когда судья удаляется для принятия решения, я выхожу в коридор. И показав корочки дежурящему в коридоре сержанту, прохожу дальше на закрытую территорию, к «покоям» судьи.

Останавливаюсь у приоткрытой двери.

За меня просили несколько человек…

— Да не могу я вашему оперу ребенка отдать, — слышу голос судьи. — Он под следствием еще. Ничего себе формальность! Нет, мне никакие документы еще не пришли. Досылайте. Но документы о дееспособности тоже не в порядке. Курс реабилитации не пройден полностью. Финального обследования нет. Ну это невозможно… Другой вопрос, если бы не было альтернативы. Но она же есть. А Синичкина еще не жена. Была бы жена — да. Бабушка вообще не соизволила приехать. У матери хорошие рекомендации от психолога. И контакт с ребенком установлен… У меня такое ощущение, что они надо мной все издеваются: невменяемый папа, сомнительная мама, игнорирующая суд бабушка! А у бабушки привод за участие в демонстрации. Мне это тоже проигнорировать? Я сделаю, что смогу, но…

Сжимаю в кулак пальцы. Вот когда не надо наши судьи принципиальные!

Хочется зарядить этим кулаком по двери. Разворачиваясь иду обратно.

Всё понятно! Меня и не рассматривают. А любимая тёща опять не у дел.

— Дан, — встречает меня Ася, заглядывая в глаза.

Отрицательно качаю головой.

Марина чуть в стороне, тихо шипя, эмоционально разговаривает с кем-то по телефону.

— Да не могу я сейчас, я на суде. На суде! Вы что не понимаете? У меня по опеке над ребенком… Да я физически не успеваю! Что?… — ошарашенно. — Завтра? Да я не могу завтра, я ей загранпаспорт не успею оформить! — переводит на меня взгляд.

Отворачивается.

— Ну подождите… как же так?! Разве мы не подписали контракт? Ааа… ясно… — затухающим голосом. — Какая неустойка?! Да Вы что — охренели там?

Скинув вызов, нервно ходит по залу, прижимая к губам телефон. Набирает несколько раз Аллу Борисовну, судя по всему.

— Да чтоб тебя! Где же ты?… Никогда тебя нет, когда ты нужна!

Судья возвращается.

— В связи с неявкой в суд одной из сторон и с необходимостью уточнить некоторые обстоятельства дела, слушание переносится на пятое мая.

— Уважаемый суд, но я не смогу. Я завтра должна покинуть страну. У меня съемки перенесли в Польшу, — качает головой Марина. — Может быть, можно принять решение сейчас или перенести на июнь? А Арина пока бы пожила с бабушкой.

— Которая не явилась? — уточняет судья.

Марина раздраженно закатывает глаза.

— Я никогда не подпишу документы на то, чтобы мою дочь вывезли, — подбрасываю я дров.

— А ты не дееспособен! Я оспорю.

— Клевета, — бросаю я и замолкаю, чтобы не разводить балаган.

— Вы, Марина Юрьевна, планируете оставлять ребенка со своей матерью, пока находитесь на работе в Польше? — уточняет судья.

— Планирую. Что в этом такого?

— Как надолго вы отлучаетесь? Есть какой-то график?

— Ой, я еще не знаю. Съемки дело непредсказуемое.

Марина умеет себя закапывать.

— Прошлый раз Вы отлучились на год, верно я понимаю.

— Верно.

— Быть может, Вам не стоит тогда претендовать на опеку, если реальным опекуном будет бабушка ребенка?

— Извините… — Марина, хмурясь переписывается быстро по телефону, поднимает глаза: — Что?

— Где бабушка-то? — сатанеет судья.

— Я не знаю. Она трубку не берёт.

Судья снимает очки, смотрит на нее так, словно это у нее проблемы с дееспособностью, а не у меня.

— Прошлый раз, я была в стране, — оправдывается Марина. — И могла бы видеть дочь. Просто отец не давал мне видеться с ней.

— Она не приезжала, как я мог не давать?

Судья раздраженно стучит своим молотком. С усталостью смотрит на нас. Это не первая наша сцепка за время слушания.

— Слушание переносится. Сроки вам сообщат. До суда ребёнок остается с… — переводит взгляд на Марину.

— Я не могу ее забрать сейчас, — неловко разводит руками Марина.

Судья чуть уловимо морщится, опуская на мгновение взгляд в стол, словно изображая фейспалм.

Да-да-да! Вы всё правильно видите, уважаемый суд. «Альтернативы» нет.

— Ребёнок остается по месту жительства.

Да! Это не победа. Но и не проигрыш. Стратегическая пауза. Скоро я буду уже совершенно в другом статусе. Ася сжимает мою руку. Ее — холодная и дрожит. Моя раскаленная. Но пальцы трясутся тоже.

В коридоре к нам выбегает Ариша.

— Долго, — недовольно жалуется. — Я говодная.

— Только не пиццу! — бледнеет Ася, протягивая ей яблоко из сумки.

Ариша жмется к нашим ногам, с аппетитом вгрызаясь в яблоко. Мы тискаем ее, глядя друг другу в глаза. Мимо проходит судья, бросая на нас внимательный взгляд.

Мы выходим на улицу. На лавочке возле дверей Алла Борисовна.

Марина идёт впереди нас. Бросив на мать обиженный взгляд, проходит, не поздоровавшись. Алла Борисовна печально вздыхает. Да, явись она в суд, наверняка решение было бы иное. Но не явиться вообще — это тоже, конечно, за гранью!

— Ну что ж Вы, Алла Борисовна? — вздыхаю я, останавливаясь рядом с ней.

— А ты знаешь, Данечка… Я торопилась. Но передо мной села стая ворон и начала каркать. И прямо так внятно, четко — не ходи… не ходи… — с чувством объясняет она. — Я сразу поняла — это знак!

Переглянувшись с Асей, мы прыскаем от смеха. И хохочем до слез, выплескивая напряжение последних дней.

Ариша, откусывая от яблока бросает кусочки воронам.

Невменяемая женщина моя тёща! Ей самой нянька нужна. Но…

— Алла Борисовна, Вы прекрасны! — сдаюсь я, подавая ей руку. — Поедемте домой.