Глава 4 — Порка

Богдан

Гера радушно накрывает круглый дубовый стол в предбаннике. У него здесь всё душевно и раритетно — самовар, венички, варенье малиновое и кружечки с позолотой. В торец печи, который выходит в предбанник встроено тёмное жаропрочное стекло. За ним бодро пляшут языки пламени.

Уложив на диван спящую Аришу, двигаю к стеклу кресло.

— Садись, — киваю испуганной Снегурке. — Грейся.

Это правильно, что испуганная. Бежать в её случае — последнее дело. Примут в СИЗО, оттуда я её уже никак не выскребу. У меня таких полномочий нет.

Гера протягивает ей кружечку чая.

— Что ж ты так? — бросает взгляд на голые коленки. — Ну ладно, Вы грейтесь, я позже зайду.

Раздеваю Аришу. Стягивая шапку, замечаю пятна на лице. Что за?.. Веду пальцем. Помада? Приглядываюсь. Не просто помада. Отпечатки губ. Бледно-розовой помадой с блесками.

Она, конечно, ей балуется иногда, но саму себя в лоб не поцелуешь!

В груди скребёт от сомнительных чувств. Потому что я помню такие поцелуи на лице дочери. И мне кажется, они были сделаны даже этой же помадой. Марина иногда её чмокала.

Подхожу сзади к Агнии, подхватывая её за подбородок задираю лицо вверх. Помады уже нет. Но блеск на губах ещё остался. Стойкий, жесть просто! Помню, как психовал, стирая его с губ перед тем, как идти на работу.

Агния растерянно хлопает на меня глазами, глядя снизу-вверх. А мне хочется в лицо ей прорычать, чтобы не смела целовать моего ребёнка. Это не Марина, капитан, окстись! Но я зол…

— Раздевайся и давай в парилку, — сдержанно распоряжаюсь я.

Сажусь рядом с дочкой. Снимаю сапожки. Зачем Синица сделала это? Спроси, Касьянов, ты же не немой. Но спрашивать я не хочу.

Сделала и сделала… Может, прониклась, утешить хотела хоть как-то с утра, когда проснётся. Играла же с ней, книжки читала… Чего злиться на неё?

Это я не на неё. На бывшую. Потому что все эти ее поцелуйчики оказались дешевкой, а не проявлением любви. И меня от них корёжит.

Выдыхаю. Эти поцелуйчики — не её. Посторонней девочки. Которая сделала их в порыве чувств к моему ребенку. Нет повода для бешенства. Никакого.

— Чего ждём? — смотрю требовательно на неподвижную Асю, снимая с себя рубашку.

— Я не буду раздеваться, — опускает она взгляд.

— Почему?

— Не буду.

Вот дурочка!

— Ты в бассейн ходишь? На пляж?

— Хожу иногда.

— То же самое. Давай-давай… Мне с тобой долго нянчится некогда. Я спать хочу.

Дёргаю ремень, она с ужасом следит за этим жестом.

— Угомони свои фантазии, ты мне абсолютно неинтересна, как женщина.

Вру. Да, вру. Синица — красавица. Я залипаю на неё, заглядываюсь. Но зачем пугать еще сильнее? И поэтому, я оборачиваю бёдра простыней. Потому что сейчас она разденется и моё голодное тело обязательно среагирует. А она и так боится…

— Давай, Ася. Там под сотню градусов, и не до домогательств.

Подхожу, снимая с её плеч шубку. Вкладываю в её руки простыню. Отворачиваюсь. Но взгляд сам отыскивает тоненькую полоску зеркала на стене.

Сглатывая ком в горле, наблюдаю, как отвернувшись к стене, она стягивает кофточку, юбку…

Горячая волна идёт по телу, сбивает дыхание и вынуждает размять плечи, хрустнув суставами. Ррр… Хочу.

Ладно, не пялься Касьянов. Мало ли чего ты хочешь? Изменяю фокус зрения, переводя взгляд на отражение в зеркале своего лица. Вздрагиваю, прикасаясь к скуле. Отпечаток губ. Точно такой же, как на лице дочери.

Ты целовала меня, Синичка, пока я спал?

Закрывая глаза улетаю в неконтролируемо нахлынувшую фантазию о том, как ловлю её нежные губы своими. Пульс ускоряется, горло перехватывает.

Стоп… Стоп.

Делаю глоток чая из кружки. Оборачиваюсь. Ася поспешно закрепляет край простыни над грудью.

Белье не сняла. По плечам — бретельки. Я собственно и не ждал, что снимет. Девочка стеснительная…

Открываю дверь парилки. Прихватываю со стены веник.

— Пойдём.

Глядя на то, как движутся её бёдра под простыней ещё раз прикасаюсь к скуле.

Аришу — ладно. Меня зачем?

Догоняя, придерживаю за талию, притягивая спиной к себе. Пискнув, сжимается. А у меня мурашки по затылку от этого касания телами.

— Что за беспредел на моей скуле, м, Синичка? — шепчу ей в ушко.

Выкручиваясь из моих рук, пятится, с возмущением глядя на меня.

— Потому что мне показалось, что Вы нормальный! А Вы — злой! Так что — не считается!

Надменно вздергивает подбородок.

— Можете стирать!

Ухмыляясь, ловлю её, сжимая в кулак простынь на груди. Дёргаю к себе от стенки печи.

— Обожжешься.

Ааа… Фак! Как же меня ломает от её близости в этом сомнительном месте. Облизываю моментально пересохшие губы, закрывая на мгновение глаза. И едва удерживаю себя от порыва впечатать её в стену. И…

— Отпустите.

Глядя ей в глаза, сдергиваю простынь.

— Что Вы делаете? — прикрывает себя руками, обнимая за плечи.

— Сейчас буду бить, — демонстрирую веник. — Я же злой.

Расстилаю её простыню на настил.

— Добро пожаловать в пытошную!

* * *

Ася

Что ж так жарко? Воздух обжигает рот при дыхании.

Пытаюсь себя настроить, что я в купальнике, чтобы не провалиться сквозь деревянный пол от нескромных взглядов Питбуля. А взгляды такие нескромные, что я не могу дышать равномерно, путаясь во вдохах и выдохах.

Это наверх надо, да? Никогда не была в бане. Встаю на лавочку, как на ступеньку и присаживаюсь, вспоминая из фильмов, как выглядит эта банная процедура.

— На живот ложись.

Эх, ладно… Заболеть мне сейчас и правда последнее дело.

Послушно ложусь вытягиваясь на простыне. Надеюсь, это не больно.

Касьянов опускает веник в красивое деревянное ведёрко. Запах в бане меняется. Насыщенно пахнет веником.

Мой взгляд прилипает к мощным плечам Питбуля. Кожа лоснится от жара, мышцы под ней двигаются.

Прогибает спину, хрустнув позвонками. Спина у него как у атлета, треугольником и каждая мышца прорисована, хоть анатомию изучай. За такой спиной стоя, можно ничего не бояться, наверное. Ох…

Разворачивается, брызгая веником на угли. Всё шипит.

— Жарко… — жалуюсь я.

— Да, перестань, баня едва нагрелась.

Выливает ковш воды на раскалённые угли. Резкое шипение и всё обволакивает паром. Ноздри горят. Меня обжигает со всех сторон!

В панике пищу.

— Терпи, Синичка! — горячий веник внезапно ложится мне на плечи.

Задохнувшись, сжимаюсь. Но он не бьёт, только слегка двигается по спине вниз. Это неожиданно приятно. Получаю несколько лёгких шлепков по спине. Не больно!

Растекаюсь, как желе на солнышке, закрывая глаза. Неожиданно прилетает чувствительно по ягодицам.

Дергаясь, возмущено поднимаюсь на локтях. Но Питбуль властно припечатывает меня ладонью обратно.

— Это тебе за капроновые колготки в декабре.

Ещё один удар.

— За короткие шубки!

Ещё!

— За побеги с голыми ногами… — лупит меня. — За украденные деньги.

— Я одолжила! — возмущённо поднимаюсь опять.

Но снова оказываюсь втрамбованной в доски.

— Нет, за деньги тебе, пожалуй, вот это…

Сверху на меня выливается ледяная вода. С визгом, пытаюсь вырваться.

— Лежать! — рявкает он кровожадно.

Раскалённый веник уже опять пляшет по моему телу.

— Потому что за деньги тебе, дуре, в следующий раз может такое прилететь, что никогда не рассчитаешься! Даже за небольшие. И ты доиграешься…

Меня снова окутывает раскалённым паром.

— Не могу больше! — верещу я.

— На спину, — властно.

Переворачиваюсь, закрывая ладонями лицо. Горячий веник ложится мне на живот. В глазах темнеет.

— Руки убери.

Не открывая глаз, настороженно опускаю их вниз.

На лоб ложится ледяная мокрая ладонь.

Оооо… Это божественное ощущение. Проходится по лицу, смачивая мои губы. Исчезает и снова возвращается, ложась уже на шею и немного остужая меня.

Я снова расплываюсь от контраста жара и холода. Касьянов продолжает измываться с паром и веником. Сил нет ни на сопротивление, ни на жалобы. Я улетаю в ощущения, и мне даже, кажется, начинает нравиться это издевательство. До момента, пока опять не прилетает ушат ледяной воды сверху.

— Господи! — вскрикиваю, сжимаясь. — Хватит! Согрелась я!

Бережно удерживает за шею, не позволяя подняться, делая вид, что придушивает.

— Я только начал, — вкрадчиво.

Закрываюсь от него крест-накрест. От этого взгляда и голоса.

Протискиваясь своими пальцами между моими, пленяет одну мою руку, следом вторую. Сжимает их в замок и отводит наверх, раскрывая меня. Рефлекторно сжимаю бедра от его раздевающего взгляда мне в глаза. Мне кажется, что ещё мгновение и… Точно, дура! Поцелует он тебя, как же. Сказал же — неинтересная я. Грубиян! Это, конечно, обижает… Но что поделать? Так ведь даже лучше?

Облизывает свои губы, тяжело сглатывая. А мне кажется, я чувствую их вкус, и они такие же солёные, как у меня.

После очередной порции избиения веником и ледяного душа, мои глаза закатываются.

— Оо… Ну что ж ты слабенькая-то такая? — стягивает меня сверху. — Иди сюда.

Оказываюсь у него на руках. Ставит на ноги. Пошатнувшись, ищу руками опору. Прижимает к себе. От соприкосновения наших практически обнажённых тел, выпадаю из реальности окончательно. Я никогда не касалась так с мужчиной. Он большой такой, рельефный… Мой взгляд скользит по линии его челюсти. И приоткрытые губы так близко опять…

Я ничего не соображаю, хватаясь за его плечи, чтобы не рухнуть. Колени совсем не держат. Делает пару шагов, увлекая меня за собой под ведёрко, висящее под потолком. И только когда он дёргает за шнур, я соображаю, что на нас сейчас снова обрушится жидкий лёд!

Вскрикивая, рефлекторно вжимаюсь в него, чтобы избежать пытки.

В его голубых глазах всё расплавлено и отражается пламя. Вода льётся по нашим телам, его губам… Я завороженно смотрю на них, плавая на грани потери сознания. И, видимо, я его теряю. А дальше меня глючит, что он прижимается своими губами к моим.

Меня кружит… Колени окончательно подкашиваются. Я словно ныряю под толщу воды, звуки отдаляются… Перед глазами точки пляшут. Подлетаю вверх!

— Ой… — с досадой. — Неправильная ты, Синичка, царевна, — слышу откуда-то издалека его приглушённый голос. — Очнуться должна была, а не в обморок грохнуться! Сказки что ли не читала….

И куда-то лечу… лечу… лечу…

* * *

Богдан

Свернувшись под простыней и пледом за моей спиной сопит Снегурка. Чаю глотнула и вырубилась. На лбу мокрое полотенце. Перегрелась немножко. Снегурочки, оказывается, существа не теплостойкие.

Ощущаю, как её спина прижимается ко мне сзади. Софа маленькая… Мне приятно и больно от этого уютного ощущения. Я по нему скучаю.

Нахрен я её поцеловал вообще? Спонтанно вышло! Не поймал эмоцию.

Охренительно ты целуешься, опер. Жена сбежала, Синица в обморок грохнулась. Прямо вдохновляет!

Но мне, собственно, плевать, кого там что не вдохновляет. Потому что поцелуи — это то немногое, что осталось в моей интимной реальности актуальным. Я их чувствую. А случаются они у меня ещё реже, чем сам интим. Не с каждой этого хочется. А с Синичкой — очень. Как магнитом притянуло, сообразить ничего не успел!

Когда со мной последний раз такие поцелуи случались? В школе, может…

Дочка спит на диванчике ближе к выходу. Там попрохладнее немного.

Мы с Герой продолжаем банкет вдвоём. Он периодически залипает взглядом за моей спиной.

— Что делать с ней будешь?

— Я не знаю… — чокаемся кружками с травяным чаем.

Спиртное в бане мы не уважаем.

— Если вписаться за неё не планируешь, я могу её серьёзному мужику сосватать. Выкупит.

От этой мысли меня накрывает так, что передёргивает от отвращения.

— Выкупит, конечно. А дальше что?

— Ну что? — разводит он руками. — Обижать не будет. Адекватный. Всё лучше, чем сесть ни за что при таком раскладе. А так обеспечит её. Позаботится. Ну будет же у неё мужчина всё равно, почему не он?

Потому что, мля…

— Лучше, чем надзиратели, согласись. Не пройдут же они мимо такой конфеты.

Морщась ставлю чай на стол.

— Впишусь я. Вывезти бы только эту войну. Лобов пакостный мужик.

— Со службы вылетишь.

— Может быть…

Глупо не учитывать такой расклад. Но я попробую и рыбку съесть, и косточки сдать. У меня несколько людей тротилом против Лобова заряжены.

Нет сил больше в глаза Арише смотреть. Как щенок брошенный ждёт. Через день вспоминает. А постарше станет — начнёт еще неудобнее вопросы задавать. Там дедом Морозом не отмахаешься.

Правда Снегурка только временно эту проблему решит. А в перспективе — только усугубит.

Но дальше будет видно, мне сейчас надо что-то сделать. А её мать уговаривать вернуться я не могу. Не могу и всё! Мерзко. Лучше на первой встречной жениться, чем эту обратно…

— Так и что?

— Она мне очень нужна, понимаешь?

— Для Ариши?

— Да. Пусть лучше так, чем телом за свободу платить. Я, конечно, ей звёзд с неба не сорву. Но…

— Ой, ладно, мент! Мне не рассказывай… — жадно облизывает нижнюю губу. — Про деловые и платонические отношение с юными девицами. Всё ж видно невооружённым глазом. Признай очевидное.

А вот не хочу!

— Показалось тебе, бандит.

— В зеркало на себя посмотри. У тебя ж стойка, Дан, — ржет надо мной. — Ломает!

— У меня перманентная "стойка". И каждый день ломает.

— Женщин полно, зачем обламываться, не понимаю.

Морщусь, отрицательно качая головой.

— Это из-за гипестезии твоей?

Киваю.

— Ну ты же… функционируешь? — играет бровями, стреляя взглядом пониже пояса.

— Да. Но есть свои детали.

— Дай угадаю: стимулы нужны мощнее, да, чтобы тебе по кайфу было?

— Типа того. На физиологии я далеко не уезжаю, мне эмоции подавай. Такая вот я теперь капризная скотина. Без них вообще ни кайфа, ни смысла. А эмоции зверь редкий…

— Да-а-а… И давно у тебя… "эмоций" не было?

— Очень. А всё остальное вообще не в счёт. Хоть всю ночь "упражняйся".

— И лечения нет?

— Есть. Экспериментальное. Химический электрошок, например.

— Воу! — морщится Гера.

— Ага. В Москве, профессор один занимается. Но это мне надо Аришу на месяц-два кому-то вручить и в стационар лечь. А там ещё такие побочки бывают, что трындец… Короче, как-то так.

— Нельзя ж так жить, — отрицательно качает головой.

— Видишь, живу.

— А бывшая из-за этого сбежала?

— И да, и нет. Ладно. Проехали пока.

Ася вертится, разворачиваясь, и во сне прижимаясь ко мне ещё сильнее. Убираю со лба полотенце.

— На Марину твою похожа. Только та лиса, а эта зайка.

— Не похожа она. Шубка только эта дурацкая…

Гера обходит диванчик, на котором мы расположились. В зеркало вижу, как кладёт предплечья на спинку, смотрит на Асю.

Хочется развернуться и прикрыть её плечо. Но я держу себя на месте. Я ревнив до ядерных взрывов, но это не моя женщина, чтобы сходить с ума. Дотягивается до её лица, пальцами убирая с него прядь волос.

— Малышка… — улыбается.

Меня обваривает изнутри собственническим кипятком.

— Эй! — разворачиваюсь, перехватывая его руку и заламывая её. — Не надо её трогать.

— Ау! Тихо, мент, ты чо?! — фыркает от боли и смеха.

Ну, супер! Руку ему еще сломай. Полетела моя кукуха в прекрасное далеко.

Гера ухмыляется. Отпускаю его.

— Извини.

— Я же не под юбку ей лезу, чего бесишься?

— Зачем спящую трогать?

— Ясно всё с тобой… Нашёл свои эмоции?

О, фак… А ведь, прав. Прёт меня по-полной! Я конечно мечтал, но… Чего ж такой сложный вариант то, а?