Глава 2

КСЕНИЯ Двое суток. Ровно столько потребовалось цивилизации, чтобы вытряхнуть из меня остатки глянцевой московской жизни. Моё королевство на верхней боковой полке оказалось не таким уж плохим вариантом. Здесь, наверху, я превратилась в местного экзотического зверька, которого разглядывали, только когда он спускался вниз за кипятком или порцией сочувствия от проводницы. Поезд выплёвывает меня на перрон гулкого вокзала где-то за Уралом. «Новосибирск-Главный». Величественное серое здание смотрит на меня с холодным равнодушием мегаполиса. Здесь мой потрёпанный вид вызывает брезгливое недоумение вместо любопытства. Люди обтекают меня, как грязную лужу, стараясь не испачкаться о чужую катастрофу. В кармане клатча сиротливо шуршит последняя сотня. Телефон умер ещё вчера, превратившись в бесполезный кусок пластика. План? Какой план? Мой гениальный план закончился на фразе «сбежать в Сибирь». Об остальном я как-то не подумала. Я вообще не привыкла думать о конечных пунктах: раньше за меня это делали родители, Стас, распорядительница свадьбы с лицом сержанта. Стою на привокзальной площади, кутаясь в остатки фаты от пронизывающего ветра. Сибирское лето совершенно не напоминает московский июль. Здесь ветер, кажется, помнит о зиме и с садистским удовольствием об этом напоминает каждому открытому участку моей кожи. — Девушка, а девушка! — окликает меня мужичок в кепке с надписью «СССР». — Вы с какой свадьбы сбежали? У нас тут ЗАГС в другой стороне. Вам бы водички святой, что ли. Одариваю его взглядом, от которого он инстинктивно делает шаг назад и крестится на купола ближайшей церкви. Отлично, Ксения. Теперь ты пугаешь людей одним своим видом. Новый скилл разблокирован. Способность: «Ужас сибирских мужичков». В голову приходит единственная логичная мысль, доступная моему измученному бессонницей сознанию. Автостоп. А что может пойти не так? Я же смотрела фильмы. Там всегда останавливаются милые бородатые хиппи на цветных фургончиках «Фольксваген». Реальность, как обычно, вносит свои коррективы. После часа голосования на выезде из города, в течение которого мимо пронеслось всё, от «Ламборгини» с тонированными стёклами до трактора «Беларусь», а милые хиппи так и не материализовались, я готова сдаться. Моё платье уже приобрело ровный, однородный цвет сибирской придорожной пыли. Ноги в резиновых шлёпанцах подмёрзли. Палец, которым я так артистично пыталась остановить машину, сводит судорогой, и теперь он торчит в небо как указатель: «Смотрите, люди добрые, на эту дуру». И тут рядом со мной, взвизгнув тормозами, останавливается монстр. Рычащий КамАЗ, перепачканный грязью по самую кабину, не разобрать даже заводской цвет. Дверь с душераздирающим скрежетом открывается, и из неё высовывается голова в засаленной, видавшей виды ушанке. Несмотря на лето. Видимо, принципиальная позиция. — Куда, артистка? — басит суровый мужчина, напоминающий оживший памятник водителю-дальнобойщику всех времён и народов. — В… — лихорадочно вспоминаю название деревни. — В Сосновку. По этой дороге? Название всплывает само, из самых глубин памяти. Сосновка. Место, где пахнет пирогами, где стоит покосившийся забор, за которым живёт баба Маня. И где когда-то, давным-давно, жил мальчик с глазами цвета летнего неба и руками, вечно измазанными смолой. Мальчик, которого я старательно пыталась забыть, вырывая страницы из личного дневника. Водитель, дядя Валера, как он представится позже, хмыкает, разглядывая меня с высоты своей кабины. Его взгляд скользит по рваному шёлку, по фате, по синим шлёпанцам. — Сосновка — крюк знатный. И дорога там одно название, убиться можно. Чего ты там забыла, в таком-то виде? Медведей смешить или людям психику портить? — К бабушке еду. Сюрприз. Тематическая вечеринка была, костюм вот… не успела переодеть. Он смотрит на меня ещё с минуту. Долго, пристально. Я прямо вижу, как в его голове идёт сложный мыслительный процесс, взвешивающий риски подобрать сумасшедшую невесту. Наконец, он сплёвывает на дорогу и выдаёт вердикт: — Ладно. До поворота подкину. Дальше сама. Запрыгивай. Запрыгивать в кабину КамАЗа в свадебном платье и с остатками фаты получается отдельный вид экстремальной акробатики, за который на Олимпиаде должны давать отдельную медаль. «Золото в дисциплине "Залезание в грузовик без потери достоинства"». Кое-как втиснувшись внутрь, я оказываюсь в царстве дизеля, табака и монументальной мужской брутальности. Здесь всё промасленное и дрожит. Всю дорогу мой спаситель молчит, сосредоточенно вращая руль размером со штурвал пиратского корабля. Я пытаюсь завязать светскую беседу, но на все мои вопросы он отвечает односложным мычанием, которое при большом желании можно интерпретировать как «да», «нет» или «отстань, глупая женщина, пока я не высадил тебя прямо в поле». Через пару часов тряски, от которой, кажется, все мои внутренние органы поменялись местами и теперь находятся в отпуске где-то в районе диафрагмы, КамАЗ тормозит посреди ничего. Слева тянется бескрайний лес. Справа уходит в его глубь такая же бескрайняя грунтовка, рыжая лента, теряющаяся между стволами. — Поворот, — лаконично сообщает дядя Валера, кивая на грунтовку. — Тебе туда. Километра два, не заблудишься. Там одна дорога, упрёшься прямо в магазин. Он даже не дожидается моего «спасибо». Просто высаживает меня, как мешок картошки, разворачивается, окатив на прощание облаком густой, удушливой пыли, и уносится вдаль, оставляя меня одну наедине с сибирской природой и чудовищным масштабом собственного идиотизма. Сосны обступают обочину плотной стеной, и из леса накатывает запах смолы, прелой листвы и грибов. Делаю глубокий вдох и понимаю: сейчас, вот прямо сейчас, на этом самом месте расплачусь. И это будут позорные рыдания в голос с подвыванием, без единого шанса на красивую киношную слезу по щеке. Я его помню, этот лес. Или мне так кажется? Здесь мы когда-то бегали наперегонки, и Он, смеясь, всегда давал мне фору, а потом всё равно обгонял. Иду, дышу, и воспоминания, которые я так долго и тщательно замуровывала в бетонном чулане памяти, начинают просачиваться наружу сквозь трещины. Густой, смолистый запах сосновой хвои… Точно так же пахла его рубашка, когда мы прятались от внезапного ливня под разлапистой елью. Его руки тогда были в точно таких же разводах, и он боялся прикоснуться ко мне, чтобы не испачкать моё дурацкое городское платье в цветочек. Подол цепляется за каждый куст, с хрустом превращая дорогой итальянский шёлк в бахрому. Фата, окончательно запутавшаяся в волосах, собирает на себя паутину, прошлогодние листья и, кажется, целое воронье гнездо. Синие резиновые шлёпанцы, созданные для идеально ровного кафеля римских терм, предательски скользят по влажной траве и разъезжаются на корнях. Я чертыхаюсь, спотыкаюсь и в очередной раз, уже с пеной у рта, проклинаю тот день, когда решила, что Стас — хорошая идея. И тут меня выдирает из мыслей оглушительный, механический рёв. Вибрация нарастает, отдаётся в рёбрах, в зубах. Звук работающей бензопилы. Мои городские, привыкшие к шуму машин инстинкты даже не дёргаются. Подумаешь, пила. А потом я слышу треск. Громкий, сухой, будто ломается гигантская кость какого-то титана. Инстинктивно, как дура из фильма ужасов, которая бежит на звук, поднимаю голову. И замираю. Лохматая сосна, которую я только что мысленно сравнила с мачтой корабля, медленно, с величественной, леденящей душу неотвратимостью начинает заваливаться. Прямо на меня. Всё, конец. В голове будто перегорает предохранитель. Ноги, запутавшиеся в собственном подоле, намертво прирастают к земле. Я стою, задрав голову, и смотрю, как несколько тонн древесины, украшенных шишками, летят мне в лицо. В голове проносится одна-единственная паническая мысль: «Какой дурацкий некролог: погибла под сосной, потому что была одета не по погоде. И платье не то». Время растягивается до густой патоки. С веток осыпается хвоя, ствол, жалобно скрипя, наклоняется всё ниже. В ушах стоит собственный пульс, заглушающий даже рёв бензопилы. Резкий, сильный толчок сбивает меня с ног. Весь воздух с хрипом выбивает из лёгких. Мощная рука намертво впечатывает меня в твёрдое, горячее, как печка, тело. Вторая ладонь обхватывает мою голову, закрывая от летящих щепок. Мир превращается в калейдоскоп из зелени, неба и чьей-то широченной груди. Грохот падающего дерева сотрясает землю, отдаваясь дрожью в каждой моей косточке. В нос, оглушая и дезориентируя, бьёт едкий, пьянящий коктейль: свежая смола, въедливый бензин, горячий металл. И под всем этим, перебивая всё остальное, соль и мускус. Живой, горячий запах мужского пота и тяжёлой работы. Ощущение твёрдого тела под моими растопыренными пальцами, рельефные мышцы, которые я чувствую даже сквозь ткань собственного платья. Ошалело моргаю, пытаясь сфокусировать взгляд. Руки всё ещё инстинктивно вжимаются в его плечи, и пальцы находят каждый изгиб дельтовидных мышц, каждый шрам и неровность. Передо мной стоит Он. Выше меня на две головы. Торс обнажён, блестит от пота, покрыт мелкими, как золотая пыль, опилками, которые налипли на кожу в самых неожиданных местах. Широченные плечи, рельефный пресс, над которым, кажется, трудился не фитнес-тренер, а сам Микеланджело в небесной кузнице. Тёмные, выгоревшие на солнце волосы прилипли к мокрому лбу. Лицо чумазое и сердитое. Кажется, я не просто помешала работе, я испортила фотосессию для календаря «Горячие лесорубы Сибири». — Совсем без башки?! — низкий, с хрипотцой голос прокатывается по позвоночнику. — По лесосеке в карнавальном костюме разгуливать? Жить надоело, городская? Голос повзрослел и огрубел, но остался тем самым, что когда-то шептал мне на ухо дурацкие шутки во время нашего первого медленного танца в деревенском клубе, а после срывался от волнения, когда он впервые неумело целовал меня у реки под безумно яркими сибирскими звёздами. — Юра?.. — выдыхаю шёпотом. И всё ещё держусь за него, не в силах пошевелиться. Он на секунду замирает. Весь напрягается, будто держит на плечах не воздух, а бетонную плиту. Всматривается в моё перепачканное, зарёванное лицо. Жёсткие складки залегают у губ. Радости узнавания в его взгляде нет ни капли. Там только холод. Лицо превращается в маску из бронзы. Он медленно, почти брезгливо отцепляет мои пальцы от своих плеч и отступает на шаг. Его взгляд скользит по мне с головы до ног, по изодранной фате, зацепленной за корсет, и ненадолго задерживается на ней. — Ксения, — цедит моё имя. Пробует на вкус и морщится, будто от прокисшего молока. — Какими ветрами? Заблудилась по дороге в ЗАГС к своему олигарху? Концентрированная обида десятилетней выдержки бьёт по мне сильнее, чем могла бы ударить та сосна, ведь передо мной стоит моя первая любовь и первый разбиватель сердец. Тот самый мальчик, который заставил мое сердце петь, а потом просто перестал писать в то лето, после которого родители вдруг решили, что в деревню мне больше ездить не надо. Теперь он превратился в сурового, насмешливого мужика и смотрит на меня так, словно я таракан, которого он не додавил тапком десять лет назад. Слёзы, которые я сдерживала последние двое суток, подступают к горлу. Открываю рот, чтобы сказать хоть одно умное, или едкое, или хотя бы просто внятное слово. Хоть бы выпалить: «Почему перестал отвечать, козёл ты бесчувственный?!». Но получается только жалкий, унизительный всхлип, похожий на писк комара. Он замечает мои слёзы. И делается только хуже. Желваки на его скулах вздуваются буграми, зубы скрежещут. Он морщится и резким движением сдёргивает с рук грубые кожаные рукавицы, чёрные от машинного масла. И опускает взгляд на мои босые, грязные ноги. — Дом бабы Мани в конце улицы, если забыла. В лесу тебе не место. Юра разворачивается, с лёгкостью подхватывает с земли бензопилу, закидывает её на плечо и уходит. Его широкая спина, влажная от пота и усыпанная опилками, растворяется в зелёной чаще, а я остаюсь одна в своём рваном платье посреди этой катастрофы, рядом с гигантским стволом сосны, которая только что чуть не поставила точку в моей никчёмной биографии. «Городская». Раньше, в его устах, оно было дразнящим, тёплым, почти нежным. Теперь он произносит его как диагноз. И знаете что? В этот момент мне почему-то кажется, что упавшая сосна была бы более щадящим исходом. По крайней мере, это было бы быстро и не так унизительно.