Глава 3

КСЕНИЯ Нужно идти. Делаю шаг, и колени предательски подгибаются, но причина кроется не в страхе перед рухнувшей сосной, а в Юре. В том, как его низкий, хриплый рык прокатился по позвоночнику, заставив все волоски на теле встать дыбом. Тот мальчишка Юрка, с вечно ободранными коленками и смешливыми искрами в глазах, исчез, уступив место суровому, опасному мужчине, от которого волнами расходится сила, одновременно пугающая и непреодолимо притягательная. Я приехала зализывать раны. Без дополнительных приключений, романтических флэшбеков и пробуждения спящих вулканов. Выхожу из-под сени леса на открытое пространство, и на меня обрушивается яркий солнечный свет и вся беспощадная мощь деревенской действительности. Вот она, главная улица Сосновки. Мой личный подиум и красная ковровая дорожка прямиком в ад. Добро пожаловать на реалити-шоу «Последняя героиня»! Сегодня в выпуске: Ксения, столичная штучка, пытается преодолеть полосу препятствий, состоящую из осуждающих взглядов, здравого смысла и остатков собственного достоинства. Делайте ваши ставки, дамы и господа! Первыми на пути встречаются трое мужиков у покосившегося забора. Они о чём-то лениво беседуют, дымят папиросами. Завидев меня, все трое замирают, как в стоп-кадре. У одного изо рта выпадает дымящаяся «Прима» и, кувыркаясь, летит в пыль. Второй, в растянутой майке-алкоголичке, медленно стягивает с головы засаленную кепку, прижимает её к груди, будто увидел не меня, а траурную процессию. Третий, с внушительной коллекцией золотых коронок, просто открывает рот и забывает его закрыть. Гордо вздёргиваю подбородок и плыву мимо, стараясь изобразить, что это мой обычный повседневный наряд для променада по пересечённой местности. Внутренний голос истерично хихикает: «Не обращай внимания, Ксюша, они просто в восторге от твоего винтажного образа в стиле "постапокалиптический шик". Сейчас начнут просить автограф». — Эт чё такое? — хрипит один из них, тот, что с кепкой. — Цирк приехал? — Не, Михалыч, это, видать, кино снимают, — отвечает второй, подбирая с земли сигарету и обнюхивая её. — Артистка, что ль? Ускоряю шаг, но их голоса летят в спину. — А чего страшная такая? В кино-то обычно красивых берут. — Дык, наверно, комедия. Или ужасы. Вот спасибо, мужики. Вы мне только что подняли самооценку с уровня «плинтус» до уровня «подвал». Следующий рубеж заманчиво маячит впереди: завалинка у ярко-синего дома. Местный наблюдательный пункт, стратегический штаб и главный источник новостей. Три бабули в цветастых платках синхронно перестают лузгать семечки. Их взгляды впиваются в меня, кажется, прожигая дыры в остатках моего платья. Одна из них, самая бойкая, с бородавкой на носу, тычет в мою сторону костлявым пальцем и громко, на всю улицу, шипит: — Глянь-ка, Петровна! Невеста! Сбеглая, никак! Вторая, в тёмном платке, истово крестится. — Антихрист в подвенечном явился, не иначе! Спаси и сохрани, Матерь Божья! Прибавляю ходу, но их шёпот, громкий, как гудок паровоза, несётся мне вслед. — А шлёпки-то, шлёпки, видала? Синенькие! Под цвет глаз, поди, подбирала, модница! — И платье всё в клочья. Видать, жених-то не промах — сразу рвать начал, как увидел! — Ой, бабоньки, а фата-то! Фата! У ней там, кажись, воронье гнездо запуталось! Челюсти сжимаются сами собой. Мысленно посылаю бабулям лучи добра. Примерно такие же, какие посылает лазерная пушка вражескому космическому кораблю. Меня обгоняет стайка пыльных мальчишек на великах. Они резко тормозят, разворачиваются и едут за мной на безопасном расстоянии, как почётный эскорт. Один, самый смелый, конопатый, в кепке козырьком назад, орёт: — Дядь Миш, гляди, чучело сбежало с огорода! Щас ворон пугать будет! Резко оборачиваюсь и сверкаю на него глазами. Мальчишка теряется, но тут же приходит в себя и орёт ещё громче: — А чучело-то злое! Берегись! Его приятели гогочут. Я разворачиваюсь и иду дальше, чеканя шаг синими шлёпанцами. Ничего, мелкий, вырастешь, влюбишься, а она тебя бросит. И будешь потом на лесосеке вонять бензином и строить из себя брутального недотрогу. Карма настигнет. Спотыкаюсь о камень, и правый шлёпанец слетает с ноги, улетая в придорожную пыль. Нагибаюсь за ним, и в этот момент вся улица, кажется, затаивает дыхание. Шоу должно продолжаться. Из-под подола, когда я наклоняюсь, выглядывает кусок разорванного кружевного подъюбника. Бабки на завалинке ахают, а мужики у забора разражаются гоготом. — Во даёт! — доносится до меня. — Артистка! Натягиваю шлёпанец обратно и иду дальше с высоко поднятой головой. Прямая спина, расправленные плечи, взгляд вперёд. Я — королева. Пусть даже моё королевство сейчас состоит из пыльной дороги, синих резиновых тапок и рваного свадебного платья. Напротив покосившегося забора стоит корова. Большая, рыжая, с философским выражением на жующей морде. Она прекращает перемалывать траву и устремляет на меня свои огромные, влажные, карие глаза. В её взгляде я читаю всю скорбь сибирского народа. Мол, до чего докатились, уже и городские сумасшедшие в свадебных платьях по улицам шастают. Стыдоба. — Чего уставилась? — бормочу себе под нос. — Никогда не видела жертву моды и обстоятельств? Я, между прочим, тоже могу мычать от отчаяния. И даже громче тебя. Хочешь, дуэтом? Корова медленно моргает длинными ресницами и снова принимается за свою жвачку. Кажется, она только что поставила мне диагноз и вынесла вердикт: «Безнадёжна». И вдруг откуда-то со стороны леса долетает крик: «Серёга, глуши мотор, на сегодня хватит!» Ноги приклеиваются к земле. Всё тело реагирует раньше, чем голова успевает скомандовать «отставить». Жар бросается в лицо, пальцы непроизвольно сжимают подол платья, а где-то под рёбрами мелко и предательски подрагивает от одной-единственной фразы, обращённой даже не ко мне. Десять лет я убеждала себя, что забыла. Что всё между нами было детской влюблённостью, наивной сказкой, не имеющей ничего общего с реальной жизнью. Что Стас — вот он, настоящий, правильный выбор. И что в итоге? Где теперь этот правильный выбор? Хвастается перед друзьями, что женится на «ручной блондинке», пока я стою посреди сибирской деревни в рваном платье и дрожу от голоса человека, который меня ненавидит. Отлично, Ксюша. Ты просто мастер по принятию жизненных решений. Тебе нужно выдать отдельный диплом. Или справку. Заставляю себя идти дальше. И вот, наконец, впереди проступает знакомый до боли в сердце силуэт. Дом в самом конце улицы. Старенький, но ухоженный, с резными наличниками на окнах и кривобокой яблоней у калитки. Из трубы вьётся тонкая струйка дыма. Дом бабы Мани. Моя спасительная гавань. Последние сто метров я почти бегу, не обращая внимания на мальчишек, на лай собак, на корову, которая, я уверена, всё ещё провожает меня осуждающим взглядом. Вся моя напускная бравада испаряется, как роса на солнце. Перед знакомой калиткой замираю. Рука не поднимается её открыть. Что я скажу? «Привет, бабуль, я тут мимо пробегала со своей несостоявшейся свадьбы, решила заскочить на чай»? Дверь дома со скрипом открывается прежде, чем я успеваю придумать хоть одно внятное оправдание. На пороге стоит моя бабушка. Точно такая же, какой я её помню: маленькая, сухонькая, в простом ситцевом халате и с платком, повязанным на седую голову. Просто стоит, опираясь о косяк, и смотрит на меня своими выцветшими, но поразительно ясными глазами. Окидывает меня долгим взглядом с головы до ног. Задерживается на порванном подоле, на запутавшейся в волосах фате и грязных ногах в дурацких синих шлёпанцах. В уголках её губ залегает едва заметная лукавая складочка. — Ну, здравствуй, горе моё луковое, — произносит тихо и спокойно, будто каждый день встречает на пороге сбежавших невест. — Вижу, жених-то не по вкусу пришёлся. Проходи. Баня уже топится. Замираю. Она знает. Конечно, она всегда всё знает. — Баб Мань... — Цыц, — обрывает меня ласково. — Потом расскажешь. Сначала в баню. Смоем с тебя всю эту городскую позолоту. И жениховскую тоже. А то вон, даже корова на тебя смотрит, как на чудо заморское. Негоже. И всё. Одного только спокойного ворчания и запаха берёзового дыма, плывущего со двора, хватает, чтобы плотина, которую я сдерживала двое суток, прорвалась с оглушительным треском. Делаю шаг через порог, спотыкаюсь и буквально падаю в её объятия. Утыкаюсь лицом в её плечо, вдыхая родной, забытый запах печёного хлеба, сушёных трав и самого детства, обёрнутого в ситцевый халат. И меня прорывает. Я реву. Некрасиво, громко, взахлёб, сотрясаясь всем телом. Слёзы унижения, обиды, злости и дикой усталости льются нескончаемым потоком, моча её халат. А она просто стоит, крепко обнимая меня своими маленькими, но сильными руками, и гладит по спутанным волосам. — Ну, тише, тише, стрекоза, — ворчит бабуля. — Нашла из-за чего убиваться. Эти городские хахали — от них одна морока. Что с них взять, кроме анализов. Пореви, пореви, с водой всё выйдет, а потом в баньку пойдём, всю дурь из тебя выпарим. И московскую, и жениховскую. Самовар уже стынет. Она замолкает, а потом добавляет тихо, почти шёпотом: — А Юрка-то... всё ещё один. Застываю в её объятиях. Воздух, который я только что втянула, застревает где-то на полпути. Но баба Маня уже подталкивает меня в сторону бани, и я не успеваю спросить. Только под слоем слёз и унижения, глубоко, в самом защищённом месте, где ещё жива та пятнадцатилетняя девчонка с разбитыми коленками, загорается крошечный, глупый, опасный огонёк... надежды.