Глава 4

КСЕНИЯ Баня пахнет так, как пахнет само прощение. Горячим деревом, распаренным берёзовым веником и неуловимой дымной горечью. Жар обволакивает, проникает в каждую пору, выпаривая из меня не только дорожную пыль, но и всю липкую мерзость последних двух суток. Я стою посреди этого знойного царства, а бабушка, вооружившись ковшом, командует парадом. — Снимай с себя это срамотище, — деловито ворчит, кивая на остатки моего свадебного платья. — Негоже в дом божий, то бишь, в баню, в тряпье от дьявола входить. Стас твой дьявол и есть. Безрогий только, и хвост в штанах прячет. Хихикаю сквозь остатки слёз и начинаю расправляться с атласным монстром. Корсет, ещё утром казавшийся средневековым орудием пыток, сейчас поддаётся с неожиданной лёгкостью. Крючки отскакивают один за другим, и я делаю первый за три дня по-настоящему глубокий вдох. Мои рёбра, кажется, аплодируют стоя. Платье оседает на пол бесформенной грудой мятого шёлка, напоминая дохлую медузу. Перешагнув через этот труп своего прошлого, стягиваю бельё и остаюсь стоять в чём мать родила: голая, грязная, растрёпанная, с проступающими на бёдрах синяками от розовых кустов. — Вот, — удовлетворённо одобряет баба Маня. — Уже больше на человека похожа. А теперь садись, сейчас я из тебя всю дурь городскую выпаривать буду. Она плещет водой на раскалённые камни. Баня взрывается шипением, и новая волна обжигающего пара бьёт в лицо. Сажусь на полок. Жар плавит не только тело, но и мысли. Все эти «а что, если», «как я могла» и «за что мне всё это» стекают с меня вместе с потом, капают на деревянный пол и шипят, испаряясь без следа. Бабушка орудует веником с профессионализмом заправского банщика. — Это чтоб дурные мысли из головы выгнать! — комментирует каждый взмах. — А это чтоб мужиков-козлов за версту чуяла! А вот это для ума! Чтоб в следующий раз сначала думала, а потом под венец бежала! Смеюсь и плачу одновременно. Лучшая психотерапия в моей жизни. Никаких тебе «давайте поговорим о ваших чувствах». Только хардкор, берёзовый веник и температура под сотню. Но когда горячие листья проходятся по лопаткам, в голову лезет совсем не терапевтическое воспоминание. Юра, его широченная спина, блестящая от пота, усыпанная опилками. Капли влаги, сбегающие вниз, за ремень джинсов. Его ручищи, что держали ревущую бензопилу, а до этого впечатали меня в твёрдую, как камень, грудь. Мои пальцы, вжавшиеся в его плечи, нащупавшие каждый бугорок мышц. Запах смолы, бензина, соли и мускуса, от которого сводит скулы и перестаёшь соображать. Опасный, пахнущий потом и работой мужчина накладывается на другую, выцветшую картинку. Нескладный долговязый мальчишка с вечно сбитыми коленками. Юрка. Тогда он пах не бензином, а речкой и парным молоком. На дискотеке в сельском клубе, под завывания группы «Руки Вверх», он целый час не решался подойти. Когда заиграл медляк, пригласил меня так, будто вызывал на дуэль. Его ладони были потными, а руки он держал на моей талии осторожно, словно я могла рассыпаться от одного неловкого движения. Когда я во время танца уже собиралась ляпнуть какую-нибудь чушь, он наклонился и поцеловал меня. Воспоминание о моём первом поцелуе навсегда приобрело приторно-сладкий, совершенно отчётливый привкус леденца «Дюшес». Первая мысль, которую услужливо подбросила моя голова: «Он что, перед этим съел конфету?». Нелепо, по-детски и трогательно до звона в рёбрах. Он, видимо, готовился. Переживал. Лицо заливает такой жар, что баня отдыхает. Сладкий мальчик с дюшесовым поцелуем и суровый мужик, пахнущий бензином. Как эти двое могут быть одним и тем же человеком? — Раскраснелась-то как, — бормочет бабушка, возвращая меня в реальность. — Хороший пар. Сейчас всю заразу выгонит. Стаса твоего и всю его породу. Молчу. «Зараза» по имени Стас выходит из меня с каждой каплей пота, а вот «зараза» по имени Юра, кажется, только глубже проникает под кожу. Когда экзекуция заканчивается, я едва стою на ногах. Бабушка окатывает меня ледяной водой из шайки. Я визжу от какого-то первобытного, щенячьего восторга. Тело горит, а в груди разливается удивительная лёгкость. Кожа скрипит от чистоты. Баба Маня протягивает мне огромное махровое полотенце и свой лучший выходной халат, ситцевый, в крупных, наивных розах. Он пахнет нафталином и бабушкиной любовью. Закутываюсь в него, наматываю на голову тюрбан из полотенца и ощущаю себя заново рождённой. Эдакая Клеопатра в ссылке, с сибирским колоритом. — Ну вот, теперь человек, — одобряет бабуля. — Пойдём, самовар уже, поди, остыл. Накормлю тебя, а то худющая, как велосипед. Мы сидим на кухне, пьём чай с малиновым вареньем и едим картошку с грибами. Я ем так, будто не видела еды неделю. Бабушка не задаёт вопросов. Просто сидит напротив и смотрит на меня с тёплой грустью. — А Юрка-то... — начинает она снова, и я замираю с ложкой на полпути ко рту. — Он ведь дом строит у реки. Уже который год... Молчу. Взрослый, опасный, с голым торсом в опилках, он снова встаёт перед глазами, и сердце делает кульбит. — А чего он там строит? — спрашиваю как можно равнодушнее. Баба Маня хитро щурится: — Да кто ж его знает. Большой дом, двухэтажный с верандой. Упертый он, Юрка. Если уж вбил себе что в голову, пиши пропало. Руки-то золотые, а сердце... — вздыхает и прерывает монолог. Двухэтажный с верандой. Мысль проскальзывает по краю сознания и ускользает, не дав себя поймать. После ужина меня накрывает странное беспокойство. Энергия, которую я раньше тратила на выбор оттенка салфеток для банкета, теперь бурлит внутри, требуя выхода. Мой взгляд натыкается на ветхую деревянную лестницу в углу сеней, ведущую на чердак. — Бабуль, давай я на чердаке разберусь? Всё равно делать нечего. — Ох, и егоза. Там сто лет нога человеческая не ступала. Ну, раз приспичило, иди. Только не убейся там. Через пять минут я поднимаю крышку люка и оказываюсь в царстве прошлого. Чердак встречает меня запахом пыли и сушёных трав. Отодвигаю стопку старых валенок и натыкаюсь на неё. Жестяная коробка из-под печенья, перевязанная бечёвкой.