Глава 5

КСЮША Пульс подскакивает так резко, что в ушах начинает гудеть. Развязываю узел. Крышка поддаётся со скрипом. Внутри две стопки писем. Одна, повыше, перевязана суровой ниткой. Вторая, потоньше, перехвачена выцветшей розовой ленточкой. Руки сами тянутся к первой пачке. Переворачиваю верхний конверт. Адрес, выведенный знакомым угловатым почерком, бьёт наотмашь: «Ксении. Город Москва...». Мой адрес. Обратный: «Деревня Сосновка. Юрию». Пол уходит из-под ног, а вместе с ним рушится вся моя многолетняя уверенность, построенная на том, что он просто перестал писать и забыл меня. Пальцы дрожат. Беру вторую пачку. Розовые конверты с цветочками. Мой каллиграфический почерк. Адрес получателя: «Деревня Сосновка. Юрию». Я тоже писала почти каждый день, а потом ответы перестали приходить, и я решила, что он меня забыл. — Ксюш, ты там живая? — раздаётся снизу бабушкин голос. Через минуту её голова в платке появляется из люка. Увидев коробку, она присаживается рядом и ахает. — Твоя мать привезла, — вдруг говорит она. — Лет восемь назад. Сказала, тетрадки твои старые. Я и засунула сюда, и забыла... Вот же змея подколодная! — выкрикивает, аж побагровев от ярости. — Родному дитю судьбу поломать! Не одному, а двоим сразу! Дрожащими пальцами разворачиваю его первое письмо. «Привет, Ксюха! Городская! Как ты там? Я когда тебя вспоминаю, мне кажется, что солнце выходит. Ты только не забывай меня там. Я не забуду. Юрка». А потом своё. «Юрочка, привет! В Москве дожди, но без тебя они серые. Я так скучаю. Ты мне снился сегодня. Пожалуйста, напиши. Твоя Ксюша». Так вот оно что. Он считал меня предательницей, а я считала предателем его. Десять лет лжи. В одном из его писем я нахожу неумелый карандашный рисунок. Тот самый двухэтажный дом с верандой, а внизу корявым почерком: «Наш дом, Ксю. Будем сидеть на крыльце и смотреть на закат». Бабушкины слова взрываются в голове бомбой замедленного действия. «Дом строит у реки. Уже который год». Десять лет он возводит стены дома для нас, будучи уверенным, что я его предала. А я в это время собиралась замуж за Стаса. Ярость на родителей прошибает первой, раскалённой волной. Следом накатывает такая щемящая нежность к мальчишке, который годами строчил письма в пустоту, что глаза обжигает. — Вот гады! — не унимается баба Маня, грозя в потолок кулаком. — Я им такое устрою! Опускаю взгляд на письма, на рисунок дома. Упавшая на меня сосна была мелочью. Настоящая катастрофа лежит сейчас у меня на коленях в старой жестянке из-под печенья. Внутри закипает и взрывается гремучая смесь из паники, надежды и бешеной решимости, превращаясь в единый, неудержимый импульс, толкающий меня к нему прямо сейчас. Стоп. На дворе уже ночь. Я в халате в розах и с тюрбаном на голове. Он убеждён, что я десять лет его игнорировала. Если я заявлюсь к нему сейчас, он просто захлопнет дверь перед моим носом. Или вызовет санитаров. Нет. Нужен план и холодная голова. Прижимаю письма к груди и делаю глубокий вдох. Утром я всё решу. Ночь проходит в лихорадочном бреду. Я сплю на бабушкиной пуховой перине, которая пытается меня поглотить, и вижу сны. В них я, облачённая в латы из писем, штурмую дом Юры, размахивая вместо меча его же собственным рисунком. Просыпаюсь от оглушительного крика петуха, который, судя по надрывности, явно метит в солисты Венской оперы и репетирует арию на рассвете. Вскакиваю с постели с одной мыслью, бьющейся в висках: «Надо идти». Вчерашняя решимость никуда не делась. Она просто мутировала за ночь в нервное, зудящее нетерпение. Мне нужно увидеть его. Немедленно. Вручить ему эту пачку писем, как верительную грамоту, и посмотреть, что будет. Растает ли ледяная маска на его лице? Или он просто бросит их в печь вместе с моими надеждами? Мои боевые доспехи на сегодня состоят из бабушкиного сарафана в мелкий цветочек, который мне велик на два размера и превращает меня в ходячую клумбу. На ногах красуются бессменные синие резиновые шлёпанцы, ставшие символом моего падения и одновременно единственной обувью. Волосы, высушенные без фена, торчат во все стороны, образуя то, что в модных журналах назвали бы «небрежной укладкой», а в жизни означает «я упала с сеновала, тормозила головой». Пытаюсь пригладить их водой, но они тут же снова встают дыбом, протестуя против любого намёка на порядок. — Ты куда намылилась, воительница? — спрашивает бабушка, ставя на стол тарелку с дымящимися оладьями. Она смотрит на меня с таким видом, будто я собираюсь на Куликовскую битву, а не к соседям. — К Юре, — выпаливаю на одном дыхании. — Надо поговорить. Бабушка кивает, и в её взгляде читается вековая женская мудрость, смешанная с лёгким ехидством. — Ну, иди. Только оладьев поешь сначала. На голодный желудок серьёзные разговоры не начинают. Дом Юриных родителей стоит в другом конце деревни. Крепкий, добротный, с синими наличниками. Мнусь у калитки, репетируя в голове речь. Наконец, набравшись смелости, стучу. Дверь открывает его мама, тётя Валя, почти не изменившаяся за все эти годы: всё такая же круглолицая, добродушная, с лучистыми морщинками у глаз, которые сейчас медленно распахиваются, а лицо вытягивается при виде меня. — Ксюшенька?.. Ты ли это? Господи... — всплёскивает руками, но радости в её глазах нет. Только растерянность и какая-то застарелая боль. — Здравствуйте, тётя Валя. А Юра дома? — Юры нет, — отвечает слишком быстро. — Он на делянке с утра. Или на реке. Или в лесу. Да кто ж его знает, где он. Он у нас теперь вольный ветер. Она не приглашает меня войти. Просто стоит в проёме двери, отрезая путь. Её поджатые губы, её руки, скрещённые на фартуке, говорят яснее любых слов. — Ясно, спасибо, — разворачиваюсь и иду прочь. Между лопатками жжёт от её немигающего взгляда. План «А» провалился с треском. Значит, переходим к плану «Б». Какой у меня план «Б»?