Глава 7

КСЕНИЯ Я должна пойти на эти танцы! Возвращаюсь домой, размахивая огрызком багета, как трофеем. Баба Маня встречает на пороге, сложив руки на груди. Её взгляд сканирует меня с головы до ног, задерживается на остатках моего оружия, и уголки губ предательски подрагивают. — Ну что, воительница? Гусиный фронт прорвала? Да как тут так быстро слухи разносятся??? — Они первые начали, — бурчу, швыряя багет на стол. — Вижу, вижу, — бабушка соглашается со всей серьёзностью генерала на военном совете. — Противник повержен и деморализован. Потери в личном составе есть? — Только в хлебобулочном, — вздыхаю. — Бабуль, там танцы сегодня. Она смотрит на меня так, будто я только что сообщила ей, что Земля плоская. — А я, по-твоему, не в курсе? Я тебе и сарафан уже приготовила. Наливочки для храбрости. А то с твоим боевым настроем ты там не танцевать, а баррикады строить начнёшь. Ближе к вечеру я смотрю на своё отражение в треснутом зеркале трюмо. С той стороны амальгамы на меня глядит совершенно незнакомая девушка. На ней простой ситцевый сарафан на тонких бретельках, чуть ниже колен. Выгоревший на солнце васильковый цвет. Ткань, стиранная сотню раз, нежно обнимает тело, не сковывая движений. Городская бледность уступила место лёгкому румянцу. Волосы, пахнущие баней и дымом. Во всём этом нет ни грамма «постапокалиптического шика» или трагизма «жертвы моды», я выгляжу до смешного просто, почти местной, словно всю жизнь только и делала, что полола грядки да отбивалась от гусей батонами. — Ну, прям красна девица, — одобряет бабушка, протягивая мне маленькую рюмку с тёмно-красной жидкостью. — Давай, хлебни для куражу. Моя, вишнёвая. Покойный дед твой говорил, что после неё море по колено, а бабы по плечо. Залпом опрокидываю в себя обжигающую, сладкую влагу. Она взрывается во рту фейерверком, а потом огненным шаром катится по пищеводу, оставляя за собой тепло и какую-то безрассудную отвагу. Дед был прав. Море уже кажется мелкой лужицей. Деревенский клуб встречает меня какофонией. Светомузыка, собранная, похоже, из новогодних гирлянд и фар от трактора «Беларус», мигает в собственном, непостижимом ритме. Из колонок, хрипя и надрываясь, орёт про «белые розы» и «жёлтые тюльпаны». Пахнет потом, дешёвым пивом и надеждой. В центре зала уже отплясывают несколько пар. На сцене пьяненький гармонист пытается переиграть диджея, периодически срываясь на конкурс частушек про тёщу. У стены кучкуются парни в трениках с тремя полосками, напротив хихикает стайка девчонок в слишком коротких юбках. Атмосфера праздника и тотальной безысходности. Я тут, как пришелец с планеты Капучино-и-Круассан, и вообще не понимаю, зачем притащилась. Тут взгляд утыкается в тёмный угол. Юра стоит, прислонившись к стене, мрачнее тучи и темнее самой глухой сибирской ночи, в своей простой клетчатой рубашке с закатанными по локоть рукавами, которые обнажают сильные, покрытые тёмными волосками предплечья. На нём всё те же потёртые джинсы и тяжёлые рабочие ботинки, которые едва не растоптали моё сердце. Он не вписывается в это веселье ещё отчаяннее, чем я, и стоит настоящей чёрной дырой, поглощающей свет, звук и радость, к которой меня неудержимо тянет. Скольжу взглядом по залу и цепляюсь за яркое пятно у импровизированной барной стойки, где во всей своей красе блистает Натаха. Настоящая королева этой бензоколонки в полной боевой раскраске и платье, которое своей длиной больше напоминает широкий пояс, громко хохочет и стреляет глазами по сторонам. Она картинно откидывает волосы и проводит рукой по бедру, разыгрывая дешёвый спектакль для всей публики, хотя каждый её жест и каждый взгляд на самом деле нацелены в один-единственный тёмный угол, на Юру. Моё сердце сжимается. «Живёт со мной», — её ядовитый шёпот всплывает из памяти, как чешуйчатая жаба из болота. Перевожу взгляд на Юру, готовясь увидеть, как он ловит её зазывные взгляды и его губы дёргаются в ответной улыбке. Он даже не смотрит на неё, его взгляд проходит сквозь Натаху и вообще всех вокруг, а её призывные танцы и отчаянные попытки привлечь внимание бесследно тонут в его безразличии. Лёд в моей груди трескается в ту же секунду. Она нагло, бессовестно врёт! Он даже не замечает её. Весь её спектакль оказывается пшиком, блефом, рассчитанным на таких дурочек, как я. Бабушкина наливка, смешавшись с праведным гневом, превращается в термоядерное топливо. Диджей, будто почувствовав момент, объявляет: — А сейчас! Для всех, кто любит! Для тех, кто только собирается! Медля-я-як! Из колонок льётся до боли знакомая мелодия. Нечто заунывно-романтическое из девяностых. Мой шанс. Иду к нему. Земля качается, но я упорно двигаюсь к цели. Каждый шаг как прыжок с парашютом без страховки. Парни в трениках замолкают и провожают меня взглядами. Девчонки у стены хихикают. Натаха испепеляет меня глазами. Плевать на всех разом. Я иду к своему личному торнадо. Подхожу и встаю прямо перед Юрой. Он поднимает голову. Его глаза в полумраке кажутся бездонными. Усталость, раздражение и ещё кое-какая штука, которую я не берусь определить, перемешиваются в них, как специи в глинтвейне. — Потанцуй со мной, — прошу с таким хрипом, будто я не «городская фифа», а прокуренный вышибала. Он переводит взгляд с моего лица на протянутую руку и обратно, тяжело вздыхая с таким видом, будто я предложила ему не танец, а разгрузить под дождем вагон с углем. Его огромная, горячая и шершавая от мозолей ладонь накрывает мою, точно крышка кастрюльку, и в это мгновение весь окружающий мир вместе с гармонистом, диджеем и Натахой просто уплывает в туман. Юра выводит меня в центр зала. Кладёт вторую руку мне на талию. Его пальцы ложатся поверх тонкой полоски голой кожи чуть выше сарафана. Я вздрагиваю, и кожа под его рукой начинает гореть. Кажется, если он сейчас уберёт руку, там останется ожог в форме пяти пальцев. Мы начинаем двигаться. Точнее, он двигается, а я, как корова на льду, пытаюсь не наступать ему на ботинки и не упасть. Моя голова оказывается где-то на уровне его плеча. Утыкаюсь носом в его рубашку и вдыхаю. Он пахнет свежим ветром, мылом и чем-то неуловимо мужским, от чего подгибаются колени и в голове не остаётся ни одной связной мысли. Мы молчим, пока вокруг нас льётся музыка и чужой смех, а тишина между нами натягивается в тугую, вибрирующую струну, готовую вот-вот лопнуть. Мне необходимо рассказать ему про письма, про родителей, про всё, что было и не случилось между нами, но язык предательски прилипает к нёбу. Его рука сжимается на моей талии, притягивая вплотную к своему твёрдому, горячему телу, и в груди начинает гулко биться сердце, то ли его, то ли моё, уже невозможно разобрать. Поднимаю голову, и наши взгляды встречаются, рождая целую бурю, в которую я без раздумий ныряю с головой. В тот же миг он резко наклоняется, и его губы накрывают мои. Поцелуй обрушивается на меня внезапным и яростным летним ливнем, словно он хочет не просто поцеловать, а наказать, выпить всю душу и оставить себе. Десять лет обиды, тоски и вопросов без ответов вливаются в меня через его губы, заставляя отвечать всем телом, всей накопившейся нежностью. Я вцепляюсь пальцами в его рубашку и привстаю на цыпочки, пытаясь стать ещё ближе, тая, плавясь и растекаясь беспомощной лужицей у его ног. Но так же внезапно, как начал, он отрывается. Стоит, тяжело дыша, и смотрит на меня сверху вниз. Его грудь вздымается, а в расширенных зрачках пляшет жаркий, опасный свет. — Зачем ты вернулась, Ксюш? — хрипит он. И не дожидаясь ответа, разворачивается и широкими, быстрыми шагами идёт к выходу. Расталкивает толпу и исчезает в ночной темноте. А я остаюсь стоять посреди зала. Под идиотскую попсу, которая снова заполнила эфир. Вкус его губ не отпускает, а в ушах эхом отдаётся его вопрос. Зачем я вернулась?