Глава 8

КСЮША Домой я не иду, а плыву, как медуза в тёплом течении, не разбирая дороги. Ноги несут сами, а голова осталась там, в клубе, прилипшая к губам Юры вместе с остатками здравого смысла и гордости. Над деревней висит огромная, нахальная луна, заглядывающая в каждый палисадник, словно соседская кумушка через забор. Где-то лает собака. Где-то урчит трактор. Кто-то на дальнем конце улицы орёт песню про коня, которого вывели в чистое поле, и конь, судя по голосу певца, давно уже ускакал, бросив исполнителя на произвол судьбы. А я иду и трогаю пальцами свои губы. Снова и снова. Будто проверяю, на месте ли они, или Юра всё-таки забрал их с собой как сувенир. Зачем я вернулась. Ну какой же ты, Юрка, всё-таки гад. Спросить такое после поцелуя, от которого у меня до сих пор плавится позвоночник от копчика до затылка, и уйти. Это всё равно что облить человека бензином, поднести спичку, а потом свалить в закат и удивиться, отчего это он сгорел. Калитка скрипит подло. Баба Маня сидит на крыльце, накинув на плечи платок, и щёлкает семечки. Шелуха аккуратно складывается в маленькую горку у её тапка. Хитрый, всезнающий профиль на фоне луны выдаёт в ней не бабушку, а скорее древнюю прорицательницу местного разлива. — Натанцевалась? — невинно спрашивает, не отрываясь от семечек. — Угу. — Нацеловалась? — Уг... Бабуль! — А чё бабуль? У тебя на лбу написано. И губы припухшие. Это я ещё при свете не всматривалась, а уж там, поди, и подбородок исцарапанный, у Юрки-то щетина как у кабана. Хватаюсь за подбородок. Действительно саднит. — Я спать, — выдыхаю и просачиваюсь мимо неё в дом, чувствуя спиной её довольное хмыканье. Перина снова пытается меня съесть, но в этот раз я ей с радостью поддаюсь. Лежу, уставившись в тёмный потолок, по которому медленно ползёт жёлтое пятно света от уличного фонаря. Перебираю в памяти весь вечер, как скряга перебирает монеты в сундуке. Его ладонь на моей талии. Запах его рубашки. Простое мыло, лес и тот самый загадочный мужской фермент, на который у меня, кажется, развилась острая аллергическая реакция в форме слабости в коленях. Господи, а его губы. Сухие, потрескавшиеся от ветра, требовательные, злые, и одновременно такие, от которых хочется немедленно забыться всем дурным своим телом про дыхание и кислород как ненужный пережиток эволюции. Засыпаю под утро. Снится, разумеется, Юра. Только теперь он почему-то держит в руках не бензопилу, а огромный багет, и гонится за мной по полю с криком: «Зачем ты вернулась, Ксюш?». Я бегу, но ноги вязнут в каше из лепестков белых роз. На голове у меня снова фата, а в фату вцепился клювом гусь-вожак. Просыпаюсь от того, что под окном происходит конец света. — Ксюха, кому говорю, выходи! Я знаю, ты здесь! Баб Мань, чё ты её прячешь, как сало в войну?! Этот голос ни с чем не перепутаешь. Так может орать только женщина с хорошо подвешенным языком, лужёным горлом и личной заинтересованностью в исходе скандала. Натаха. Сажусь в постели. Часы на стене показывают начало восьмого. Солнце едва пробило крыши, а Натаха уже на боевом посту. Серьёзный подход к работе. Накидываю поверх ночнушки бабушкин халат в розах, ставший за эти дни моей кольчугой, сую ноги в синие шлёпанцы и, ероша волосы, выскакиваю на крыльцо. Зрелище достойное передачи «Жди меня». Посреди двора, упёршись кулаками в крутые бёбра, стоит Натаха. На ней цветастый сарафан невероятно смелой длины — соседский петух забыл, как кукарекать, и просто ходит за ней следом, открыв клюв. Волосы взбиты в башню. Губы накрашены тем же ядовито-красным. Понятно, дама вышла на тропу войны при полном параде. Напротив, на ступенях крыльца, скрестив руки на груди, стоит баба Маня. Маленькая, в фартуке, с растрёпанным узелком седых волос на макушке. Внешне напоминает воробья. Но я-то знаю, что этот воробей при случае выклюет глаз и кошке, и собаке, и кому повыше. — Натаха, ты чего разоралась с утра пораньше? — спокойно интересуется бабушка. — Корову угнали? Или ты опять с похмелья в чужой огород полезла? — Не выводите! Где она? — Кто «она»? Корова, что ли? Так Зорька в стаде. В эту секунду меня замечают, и Натаха меняет курс, как ракетный крейсер. — А, вот и она! Спящая красавица! Выспалась после вчерашнего, бесстыжая?! — Доброе утро, — выдавливаю хрипло, как курильщик со стажем. — Я тебе сейчас покажу доброе! — Натаха рвётся к крыльцу, но баба Маня неуловимым движением задвигает меня себе за спину. — Ты что себе позволяешь, городская?! Ты на танцах вытворяла что?! При всём народе! Я думала, в этой деревне порядок есть, а оказывается, тут блудни столичные процветают! — Наташ, ты не лезь... — Я тебе не Наташ, я Наталья Викторовна! Ты приехала, плюхнулась тут на готовенькое, в платьице нарядном, и сразу к моему мужчине лезешь?! — Он не твой, — у меня изо рта это вылетает раньше, чем я успеваю подумать. Натаха молчит ровно три удара сердца. Потом запрокидывает голову и хохочет, как русалка перед утоплением жертвы. — Не мой?! Баб Мань, ты слышала? Не мой! А чей же, барышня? Твой, что ли? Который тебя по почте предал и забыл? Который тебя десять лет даже именем не называл? Что?? Так родители ещё и её сюда приплели?! Вот же ж... — Натах, — мягко говорит бабушка, и в её голосе появляются совершенно нехарактерные, опасные нотки, — а ты вот это вот про «предал и забыл», ты от кого слышала? Сама придумала? Натаха осекается. У неё, видимо, есть какой-никакой инстинкт самосохранения, и сейчас он бьёт в набат, потому что бабушку в таком тоне в деревне знают и побаиваются. — Слышала, и всё, — бурчит и снова смотрит на меня. — Ладно, разбирайся со своими письмами сама. А я тебе одно скажу, дорогая. Юрка тебя вчера поцеловал и ушёл. Не остался, не довёл до дома. Это что, по-твоему, любовь? Это, дорогая, называется «попробовал и не понравилось». Уяснила? Уяснила. Удар приходится точно в солнечное сплетение. Чёрт бы её побрал, эту красногубую гадюку, она ведь точно подмечает то самое, от чего я полночи ворочалась. Открываю рот, чтобы ответить, но не успеваю. С улицы долетает новый звук, совершенно нездешний, дорогой рокот мотора, какого здесь отродясь не слыхали. Так не урчит ни один тракторишко, ни одна «буханка», ни один деревенский «жигуль», что держится на трёх глушителях и честном слове. Подобный звук может издавать только сытое, лощёное, презирающее всё вокруг чудовище из того мира, который я уронила в кусты роз вместе со своей фатой. Звук приближается, нарастает, давит на барабанные перепонки, и я уже знаю, кто это, ещё до того, как над невысоким забором появляется блестящая чёрная крыша. У калитки бабы Мани, утопив в свежей утренней грязи диски за полцены однокомнатной квартиры в Бирюлёво, останавливается огромный, надраенный до зеркального блеска внедорожник. Чёрный, как совесть министра, гладкий, как намерения политика, и настолько неуместный на этой деревенской улочке, словно стриптизёрша на детском утреннике. Натаха забывает закрыть рот. Баба Маня медленно крестится. Воздух в моей груди останавливается. Хлопает дверь. Из машины, аккуратно перешагивая через лужу, выходит Стас. В свежих светло-бежевых брюках с идеальной стрелкой, в дорогом тёмно-синем поло, обтягивающем накачанные в зале плечи, в начищенных до блеска туфлях. Часы на его запястье ловят утреннее солнце и пускают мне в глаз дерзкий, наглый зайчик. Он улыбается своей фирменной, отрепетированной перед зеркалом улыбкой, которая раньше казалась мне очаровательной, а теперь напоминает оскал крокодила, изучающего нежного фламинго на завтрак. — Ксюшенька, — произносит бархатным, тщательно поставленным баритоном, и от этого голоса у меня дёргается левый глаз. — Любимая, я тебя везде искал. Поехали домой. Двор замирает. Только сопит Натаха да мычит вдалеке корова Зорька, которая, наверное, тоже всё это слышит и понимает, что вот теперь, кажется, в деревне точно начинается то самое настоящее веселье. Я стою на крыльце в халате с розами, с растрёпанными волосами, с искусанными губами, с ноющим где-то под ложечкой воспоминанием о вчерашнем поцелуе, с разъярённой соперницей слева, с бабушкой-телохранителем справа, и смотрю на своего бывшего жениха, который только что нашёл меня на краю цивилизации. Утро. Точно. Добрым. Не. Бывает. Ещё бы Юру сюда и вся Санта-Барбара в сборе!..