Глава 9

КСЮША Стас стоит посреди двора, как космонавт, по ошибке высадившийся на чужой планете. Аккуратно оглядывается, и в его глазах я читаю отчётливое «куда меня занесло». Скользит взглядом по покосившемуся забору, по поленнице, по бабушкиной герани в треснутом эмалированном тазике, по бельевой верёвке с вывешенным бельём. На его лице тренированная улыбка победителя мира. — Любимая, — повторяет чуть тише, словно отрабатывает мизансцену перед камерами. — Иди ко мне. — Ой, мамочки, — тихо причитает Натаха где-то сбоку. — Это ктооо? В её голосе уже слышится потребительское любопытство. Стас удостаивает Натаху одним движением брови. — Девушка, можно вас попросить подождать там, в стороне? У нас семейный разговор. — Я тебе сейчас, городской, такое в сторону покажу, — оживляется Натаха, но баба Маня кладёт ей на локоть свою маленькую сухую руку, и Натаха замолкает, как радиоприёмник, у которого выдернули вилку. Стас делает шаг ко мне. Его дорогущий лоферский ботинок утопает в свежей лепёшке, оставленной утренним проходом стада. Он замирает. Опускает глаза. Поднимает обратно. На его лице успевает промелькнуть целый спектр от ужаса до экзистенциального отчаяния, прежде чем он берёт себя в руки и улыбается ещё шире. — Ксюш, ну поехали. Я тебя прощаю. Прощает! Какое благородство! Прямо как царь, помиловавший провинившуюся холопку перед эшафотом. Я уже открываю рот, чтобы ответить, но меня опережает бабушка. — А ты, милок, кто такой будешь? — добродушно интересуется с крыльца. — Что-то я тебя в гости не звала. — Мария Тимофеевна, я Станислав. Жених Ксюши. — А, — бабушка качает головой с ласковым прищуром. — Тот самый... Стас сглатывает, и его кадык совершает странное путешествие туда и обратно. — Ксюшенька, — он снова поворачивается ко мне, потому что с бабой Маней связываться явно не входит в его план дня. — Я понимаю, ты разволновалась. У всех бывают предсвадебные нервы. Я тебя простил, родители твои тоже всё поняли, мы перезаказали ресторан на следующую субботу. У меня в багажнике твои вещи и билеты в Париж на медовый месяц. Поехали. Слово «Париж» он произносит с лёгким придыханием, как пароль от всех моих слабостей. Раньше срабатывало. Я падала на это слово, как кот на валерьянку. Теперь же оно звучит примерно так же романтично, как «выгрузка цемента на третий этаж». — Я не поеду, Стас, — произношу спокойно и ровно, без истерики. Откуда взялась эта новая интонация, я и сама не пойму. Будто за эти дни с баней, бабушкиной наливкой, рваным платьем, гусями и поцелуем в клубе во мне выросла какая-то другая женщина. — Что значит «не поеду»? — Стас по-прежнему улыбается, но уголки губ начинают дёргаться. — Ты живёшь у бабушки в избе! Без воды и вайфая, среди... — он обводит рукой двор и не находит цензурного слова, — ...вот этого всего! — А мне нравится «вот это всё», — отвечаю и плотнее запахиваю халат с розами, наступая на него. — Тебе нравится?! — Стас наконец срывается с миловидного тона и становится самим собой. — Ксюша, посмотри на себя! Ты в каком-то бабушкином халате! У тебя на ногах резиновые шлёпанцы! А на лице ни грамма косметики! Где моя девочка, моя принцесса? Стас делает ещё шаг и протягивает ко мне руку. — Всё, прекращаем этот цирк. Поехали домой. — Я сказала, нет. — Ксюш, — переходит на низкий, бархатный регистр, тот самый, которым раньше уламывал партнёров по бизнесу подписать невыгодный контракт. Его пальцы смыкаются у меня на запястье с совсем не нежной хваткой. — Хватит ломаться. Ты подвела меня перед всеми. Я тебя нашёл, приехал в эту вашу преисподнюю. А сейчас ты тихо садишься в машину, мы едем домой, и я делаю вид, что ничего не было. Поняла? Дёргаю руку. Он перехватывает крепче. Пальцы давят на косточку, оставляя белые следы. Стискиваю челюсть, чтобы не пикнуть. Бабушка делает движение спуститься со ступенек, Натаха уже шагнула вперёд с боевым видом гладиатора, но в эту секунду происходит то, от чего у всех у нас одновременно отказывает речевой аппарат. Двор накрывает механический рык, низкий, утробный, вибрирующий в подошвах и в рёбрах. Этот звук знают все женщины русских деревень от Калининграда до Камчатки. Звук, который означает, что где-то рядом находится мужик с очень серьёзными намерениями относительно дров. Звук бензопилы. Только в данный момент бензопила не пилит. Она прогревается на холостых, рыча низко и недобро. Поднимаю голову. У калитки стоит Юра. В руках у него «Хускварна» оранжевого цвета, лежащая на плече с той же небрежной грацией, с какой Стас носит свой телефон последней модели. Юра в той же клетчатой рубашке с засученными рукавами, в потёртых джинсах и тяжёлых ботинках, припорошённых свежими опилками. На щеке тёмная полоса машинного масла. Его взгляд скользит мимо меня и упирается в руку Стаса, мёртвой хваткой сомкнувшуюся на моём запястье. Бензопила в его руках мягко рычит. Так рычит большая собака, которая ещё не решила, кусать или просто понаблюдать. — Доброе утро, — говорит Юра ровным голосом. Больше он ничего не добавляет. Просто стоит у калитки, смотрит на пальцы Стаса, и пила в его руках издаёт ещё один долгий, низкий «вруммм». Двор замирает. Тикают на стене старые ходики через открытое окно избы. Где-то за тремя домами от нас лает пёс. Натаха рядом сопит, как закипающий чайник. Стас очень медленно опускает глаза на свою руку, потом поднимает их на Юру, потом на бензопилу, потом снова на свою руку, словно его пальцы существуют отдельно от него и обнимают моё запястье без его на то разрешения. Он разжимает пальцы один за другим, и моя рука повисает свободно. На коже остаётся розовый отпечаток, который я тут же демонстративно тру второй ладонью. — Я... — начинает Стас, и откуда-то из-под безупречного баритона вылезает тонкая, обиженная нотка, которой я раньше не слыхала. — А вы кто, простите?