Глава 10

КСЮША Юра не торопится с ответом. Он вообще, кажется, никуда не торопится последние десять лет, и эта его манера растягивать паузы способна довести до белого каления любого, кто привык к темпу московского метро в час пик. Бензопила в его руках издаёт ещё один долгий, ленивый «вруммм» и затихает. Он опускает её на землю одним мягким движением, прислоняет к ноге, неторопливо вытирает ладонь о джинсы и наконец поднимает глаза на Стаса. — Сосед, — отвечает без малейшей угрозы, а на лице у него такое выражение, будто он зачитывает прогноз погоды на завтра. Стас моргает. Он явно готовился к чему угодно: к угрозам, к мордобою, к глубокомысленному монологу про честь и любовь. К простому «сосед» его жизнь не готовила. — Замечательно, — Стас поджимает губы. — Сосед, не могли бы вы заняться своими соседскими делами и не вмешиваться в чужую частную жизнь? — Так я и занимаюсь, — пожимает плечами Юра. — Дрова везу. По пути зашёл. У вас тут шумно. Натаха рядом со мной издаёт тихий, восхищённый звук, похожий на мурлыкание сытой кошки. Баба Маня на крыльце сосредоточенно изучает свой фартук с таким видом, будто на нём только что проступило послание из космоса. А Юра наконец смотрит на меня. Один долгий, тяжёлый взгляд, похожий на мешок с цементом, упавший прямо мне на грудную клетку. В этом взгляде есть всё: вчерашний поцелуй, перехваченные родителями письма, чертёж с подписью «Наш дом, Ксю». Десять лет проходят между нами за две секунды, и колени становятся ватными, и я хватаюсь за столбик крыльца. Не отрывая от меня глаз, Юра коротко указывает подбородком в сторону моего запястья, на котором ещё горит розовый отпечаток пальцев Стаса. Этого жеста хватает, чтобы у меня внутри всё перевернулось вверх дном. Делаю шаг вперёд. Сама не понимаю, откуда в ногах появляется эта твёрдость: возможно, дело в наливке, которая ещё не выветрилась, или в магической силе бабушкиного халата с розами, но скорее всего, причина кроется в Юре, который стоит у калитки в клетчатой рубашке с засученными по локоть рукавами, ведь от одного его присутствия мне становится одновременно и жарко, и спокойно. Встаю прямо между ними и поворачиваюсь к Стасу. — Уезжай. — Ксюшенька, мы же уже... — Уезжай, — повторяю чуть громче. — Билеты в Париж себе оставь. Утренний латте без сахара тоже. Папины контракты тоже. И себя забери. Всё забирай к чёртовой матери! — Ксюш, ты что несёшь?! — Я не должна тебе ни свадьбы, ни медового месяца, ни наследников с твоим подбородком, потому что между нами никогда не было любви, и ты сам продемонстрировал это во всей красе! Где-то за спиной баба Маня хрипло втягивает воздух. Стас прищуривается. Я узнаю этот прищур, так он смотрит на партнёров по бизнесу, когда собирается ударить ниже пояса. Сердце слегка ёкает. В груди шевелится та, прежняя Ксюша, в дорогом платье и итальянских туфлях, у которой папа всегда был прав, а будущее расписано в ежедневнике. — Ладно, — Стас понижает голос до бархатного. — Ну допустим. Допустим, ты решила пожить деревенщиной. Допустим, тебе нравится вот этот вот, — не глядя, дёргает подбородком в сторону Юры, — экземпляр в опилках. А ты понимаешь, что через месяц ты завоешь от тоски? Без кофейни на углу, без маникюра, без того, чтобы тебе подавали пальто? Он тебе пальто подаст? Он слово-то такое знает? Юра ни одной мышцей лица не реагирует. Стоит, опершись плечом о столб калитки, и смотрит на Стаса с тем же выражением, с каким опытный рыбак наблюдает за поплавком. — Знаю, — отвечает спокойно. — Только Ксюхе пальто без надобности. Ей валенки нужны. И полушубок. Полушубок я ей уже присмотрел. Натаха издаёт тонкий писк. Я закусываю щёку изнутри. У меня в груди расцветает горячая, нежная волна. — Уезжай, Стас, — говорю тихо, но твёрдо. — Пожалуйста. Он смотрит на меня секунду, две, три. Я почти физически наблюдаю, как у него в голове щёлкают шестерёнки, перебирая варианты. Скандал? Слишком публично. Драка с дровосеком? На бензопилу косится с такой опаской, словно она сама может цапнуть. Поэтому он выбирает единственно верный путь для всех Стасов этого мира, у которых кончились аргументы, и решает уехать, попытавшись сохранить лицо. — Хорошо, — цедит сквозь зубы, и его дорогая улыбка стекает с лица. — Живи в грязи с дровосеком! Не пиши и не звони! Разворачивается на каблуке. Каблук с хлюпающим звуком вытаскивается из коровьей лепёшки, оставляя в ней безупречный отпечаток подошвы за тысячу евро. Стас гордо вышагивает к своему чёрному монстру, забирается внутрь и хлопает дверью так, что соседский петух с забора падает на землю кулём. Двигатель мурлычет, колёса крутятся, а внедорожник стоит на месте. Двигатель мурлычет громче, колёса крутятся быстрее, выбрасывая из-под себя фонтаны жирной чернозёмной жижи прямо на начищенный борт машины, на крыло, на капот и на заднее стекло. — Ой, мамочки, — стонет Натаха и хватается за мой локоть. — Ксюх, ты только посмотри. Это же кино. На оскара тянет! Стас газует яростнее. Из-под колёс летит уже не грязь, а гейзер из навоза, перегноя и его собственной репутации. Машина оседает кормой всё глубже. Передние колёса беспомощно молотят воздух, как лапы перевёрнутого майского жука. Баба Маня неторопливо спускается с крыльца, поправляет фартук и подходит к воротам. — Сынок, — окликает заботливо, — а ты педаль-то отпусти. Так только глубже зарываешься. Тут с деликатностью надо. Стас высовывается из окна. — Я. Сам. Разберусь. — Конечно, разберёшься, — бабушка ласково соглашается. — Только Михалыча всё равно позвать придётся. У него «МТЗ-82», он любого медведя из берлоги вытащит. За пол-литру и баночку огурцов. — Я не нуждаюсь в... — А может, Юрку попросим? — невинно предлагает баба Маня и оборачивается к калитке. — Юр, подсобишь городскому? У тебя ж трос в «Уазе», я ж знаю. Юра наклоняет голову набок и смотрит на застрявший внедорожник так, будто разглядывает экспонат в музее естественной истории. — Подсоблю, — отвечает после паузы. — За пол-литру и баночку огурцов. Натаха фыркает тоненько и заразительно. У меня самой предательски дёргается под рёбрами, и я кусаю губу изнутри, чтобы не заржать в голос. К калитке тем временем стягиваются зрители. Баба Зина с противоположной стороны улицы, с биноклем, между прочим. Дед Пахом из дома за яблоней. Двое пацанов лет двенадцати на велосипедах, у которых из ртов одновременно вываливаются леденцы. Кто-то уже снимает на телефон, и я отчётливо представляю, как через час этот ролик загуляет в местном «ВКонтакте» под заголовком «Лохдор приехал». — Слышь, городской, — говорит дед Пахом, опираясь на палку, — а ты бы под колёса доски подложил. У нас тут все так делают. Доски есть в сарае у Мани. — У меня машина за пятнадцать миллионов, — рычит Стас из окна. — Я доски подкладывать не буду. — Ну тогда сиди, — пожимает плечами дед Пахом. — За пятнадцать миллионов оно тебе понятнее. Кто-то из пацанов хихикает. Натаха хохочет уже в голос, не сдерживаясь, и вдруг резко поворачивается ко мне. — Слушай, Ксюх, — говорит так, будто мы с ней лет двадцать дружим, — а у тебя вообще вкус-то когда пропал? Это вот, — показывает на внедорожник, — вот это, чтоб у меня язык отсох, ты замуж собиралась? — Собиралась, — вздыхаю. — Да-а, — качает она головой с искренним состраданием. — Ну ничё. Деревня вылечит. У нас тут целебный воздух, между прочим. И мужики попроще, зато не утопают в навозе по самые лоферы. Натаха только что приняла меня в стаю? Кошусь на неё с осторожной благодарностью, и она в ответ только дёргает плечом, мол, не реви, городская, я просто говорю как есть. Стас тем временем перестаёт газовать. Сидит в своём чёрном гробу на колёсах, уронив голову на руль. Со стороны кажется, что он наконец-то осознал главное про устройство вселенной. Например, что мир не вертится вокруг него. Стою, обнимая себя за плечи, и наблюдаю, как мой бывший мир, упакованный в чёрный лакированный кузов, медленно тонет в сибирской грязи, хотя по логике вещей мне следовало бы сейчас торжествовать, прыгать и кричать «йоу-ху-ху». А внутри только странная, тихая пустота, как после долгой контрольной, когда уже сдала листочек и не помнишь, что писала. Поворачиваю голову к калитке, чтобы наши взгляды встретились, и Юра понял, что я только что выбрала его. Никого. У столба калитки только примятая трава да два глубоких отпечатка тяжёлых ботинок. Хвоей и бензином ещё тянет от того места, где он стоял, и от этой смеси у меня по-прежнему плывёт голова. Но самого Юры уже нет. Ушёл. Молча. Как умеет только он, не дожидаясь моего «спасибо», моего «постой», моего «нам надо поговорить про письма». Внутри всё проваливается куда-то глубоко, и там тихо хнычет. — Ну ты глянь, — задумчиво произносит баба Маня. — Опять убежал, лосяра упрямый. Ничего, внучка. Догонишь. Смотрю на пустое место у калитки и понимаю, что да. Догоню.