Глава 37. Юстина

Несколько дней прошли в забытьи. Я испытала такой сильный стресс, плюс болезнь, что просто отсыпалась, пользуясь сомнительной безопасностью больничных стен. Просыпалась от изнуряющего кашля, от которого саднило горло и болели ребра, отплевывалась, подавляя приступы тошноты, получала укол и таблетки, а затем засыпала снова. Есть сил не хватало, хотя и пыталась меня силком накормить медсестра. Соседка по палате пыталась как-то вовлечь меня в беседу, но поняв, что я предпочитаю спать, оставила свои попытки, уткнувшись в телефон. Ее долгие телефонные беседы меня часто будили, но желание спать было так велико, что я просто вырубилась снова.

Окончательно я проснулась через два-три дня. Не от кашля, хотя он все еще мучительно меня терзал. Не от толчков ребёнка внутри. Я проснулась от дикого, всесокрушающего голода. Села на кровати, понимая, что я голодна настолько, что мутит и звенит в голове от слабости. Но это была уже здоровая слабость, не чета той, что меня сюда привела.

По коридору загрохотала тележка.

— Эй! — позвала я охрипшим голосом. — Есть кто-нибудь?

Громко крикнуть не получилось, но меня услышали дверь в палату приоткрылась.

— О, спящая царевна проснулась, — с улыбкой проговорила пожилая медсестра.

— Восстала, — буркнула я. — Обед скоро будет?

— Прошёл уже, — вздохнула она. — Сейчас тихий час начинается. Да не грусти ты, схожу сейчас принесу чего-нибудь, всегда остаётся.

Она вернулась с подносом через мучительно долгих пятнадцать минут, я от голода уже чуть не сгрызла подушку. На подносе — жидкий крупяной суп, тушёная капуста с кусочками мяса, ломтик хлеба и компот. Господи, это было божественно! Я съела все, до последней крошки, хотя желудок и намекал, что нашлет на меня тянущую боль в качестве наказания за невоздержанность в еде. Особенно вкусной показалась капуста, я даже кусочком хлеба повозила по тарелке, собирая последние капли густого бульона. Все это время медсестра стояла в дверях глядя на меня с умилением. Хотя, что там время — я наверное умяла все за несколько минут.

Только тогда я посмотрела по сторонам, и поняла, что соседки моей в палате нет, хотя все вещи лежат на месте, даже телефон на тумбочке, а она с ним похоже не расставалась.

— А соседка…. Катя, — напрягла память я, — Она куда делась?

— Так рожать пошла, — усмехнулась женщина. — Несколько часов, как. Уже в активной фазе схваток, слышно иной раз, как верещит. Ждите младенца, скоро нянчить будете.

— А разве с детьми не в отдельной палате лежат? — удивилась я.

Мои сведения о роддомах были крайне скудны, но откуда-то, наверное из сериалов о медицине, я знала, что после родов девушек перемещают в другую палату.

— У нас в обсервации одна послеродовая палата, там сейчас одна девушка с таким букетом, что ребёнку здесь будет безопаснее. Катя же здорова, тут она из-за бюрократических правил, а ты тоже уже почти выздоровела и не заразна. Понянчитесь.

— Хорошо, — растерянно отозвалась я.

Я готовилась стать матерью, пусть и вопреки своим желаниям, а младенцев толком и не видела. Нянчилась у бабушки — вообще мой первый опыт с детьми. Нет, я видела младенчиков, когда приглашали на смотрины друзья, но там я лишь появлялась с красивым подарком, ребёнка трогать не спешила, да и его, как правило, вскоре уносила няня, подальше от чужих взглядов.

А тут в паре метров — самый настоящий младенец. Живой! Я так растерялась, что свои беды немного на задний план отошли. Тем более желудок, как я и боялась, стало тянуть болью, а из коридора доносились крики. Крики — слабо сказано. Это были хриплые вопли отчаяния. Даже не верилось, что они исторгаются из такой милой и смешливой, дружелюбной Кати.

Над раковиной в палате было зеркало, я посмотрела на свое осунувшееся лицо и тонкие плечи, торчащие ключицы. Я на смерть похожа, в чем только дух держится, а из меня ведь тоже будет вылазить целый человек, пусть и новорождённый.

Мочевой пузырь напомнил о своих потребностях и я вышла в коридор, туалет был общим. Шла аккуратно, преодолевая слабость, по стеночке. Чем дальше отходила, тем лучше слышала Катю. Она уже не кричала — стонала и подвывала осипшим, сорванным голосом.

— Да не тужься ты! — крикнула, судя по всему врач. — Ребенок уже в родовых путях. Не тужься кому сказала, порвешься только! Я скажу, когда тужиться!

— Не могу-у-у, — просипела Катя. — Хочу вытолкну-у-уть… Достаньте ее из меня, я не могу, я умираю…

— Не помрешь. Тужься теперь!

Катя даже зарычала, так тужилась. У меня мурашки по спине побежали. Родовой блок был совсем рядом — в нескольких метрах дальше, за большими стеклянными, но тонированными белым дверями. Я поежилась и пошла в туалет. Там же умылась, как смогла ополоснула тело, размышляя, есть ли здесь душ, надо спросить. Пригладила волосы и вновь вышла в коридор. Из родблока — тишина, мне стало страшно. Что-то случилось? Дверь открылась, выпуская медсестру, а вместе с ней — плач. Не плач даже, тонкий писк.

Ребенок родился, благоговейно подумала я. Прямо здесь, совсем рядом со мной. Его произвела на свет пусть и надоедливая, но милая Катя. А мой ребёнок пнулся в животе

— Потерпи, — сказала я. — Еще половина срока впереди. Сиди внутри до победного, родись большим и сильным.

Я вернулась в палату медленно, мечтая еще раз услышать детский плач, но стеклянные двери были закрыты, пряча от меня и ребёнка, и таинство его рождения. Я вновь натянула на себя одеяло с головой, прячась от света и уснула. Когда проснулась, Катя уже была в палате.

— Как ты? — с сочувствием спросила я.

Катя сидела на кровати боком, пытаясь не задевать промежность, пила чай и ела бутерброд с колбасой.

— Порвалась жуть! — сообщила она мне с непонятным восторгом. — Штопали мою Брунгильду, теперь сидеть не могу!

Вообще она не выглядела человеком, который всего пару часов назад кричал так, словно прощался с жизнью. Довольная, счастливая, будто не родить сходила, а по магазинам прошлась.

— Больно? — спросила я.

— Пиздец! — с чувством ответила Катя. — Не буду больше рожать. Никогда. Чуть вместе с малышкой все внутренности свои не родила, думала помру.

И рассмеялась.

— Ну даешь, — восхитилась я

И только сейчас заметила, что возле ее кровати стоит нечто странное — что-то вроде маленькой колыбельки на ножках с колёсиками. Оттуда раздалось покряхтывание, словно ребенок почувствовал мой взгляд. Катя потянулась туда, поморщившись от боли в теле, взяла на руки маленький кулёк в белой пелёнке. И — мне улыбнулась.

— Хочешь, — спросила она, — подержать?

Я не хотела, но руки сами потянулись, решив за меня. Встала, пересела на кровать соседки

— Головку держать надо, да?

— Вообще конечно нужно, да ты не бойся, ее так туго запеленали, что просто полено получилось.

И вложила мне свое "полено" в руки. Я замерла. Неужели у меня тоже такой же ребенок будет? Такой же, только мальчик. Малышка была прекрасна! Не красная, не синяя, как бывало показывали и рассказывали в роликах и фильмах. Она была нежно розовая, словно лепесток цветка. Округлые щечки покрыты нежным пушком. Брови и ресницы такие светлые, что почти прозрачные. Когда приоткрыла плотно сомкнутые веки, я увидела, что глаза у нее дымчато- синие.

— Какая красивая! — искренне восхитилась она.

— Да, — довольно отозвалась Катя. — Но глаза у младенцев у всех такие, поменяют цвет.

— Неважно, какого цвета глаза, — отмахнулась я. — Она прекрасна в любом случае.

Катя просто расцвела от комплимента. Девочка снова закряхтела и попыталась поерзать, но запелената она была и вправду на совесть.

— Не знаем, как назвать, — вздохнула она. — Хочется чего-то необычного, а время такое, что даже необычные имена обычными стали.

— Юстина, — зачем-то сказала я. — Юся.

И передала девочку матери, ощутив как пусто и грустно вдруг стало без ее теплой тяжести.