Глава 38. Юстина

Я снова вырубилась вечером и проспала до утра, почти не обращая внимания на шум в палате. Проснулась в пять утра и почти с ясной головой. Посмотрела в белый потолок и с удивлением осознала, что все эти дни, которые были заняты борьбой с болезнью, я почти не вспоминала о Мартине, и поэтому они, пусть и наполненные болью, казались такими легкими. Но стоило вспомнить о нем, как он тут же поселился в моих мыслях. Именно его голос мне мерещился в шорохе утреннего дождя за стёклами, его шаги слышались в коридоре. Надо бежать, снова бежать, здесь я совершенно беспомощна, у всех на виду.

Я встала, нужно было сходить в туалет и голова закружилась. Рано бежать. Надо дать своему организму время на восстановление. Я бегала все лето — вполне успешно. Я могла бы давать мастер классы на тему, как жить без документов, крыши над головой зато — с беременным пузом. Несколько дней подождут, я должна быть уверена в своих силах.

Когда я вернулась малышка кряхтела в своей колыбельке, извиваясь, как червячок, словно пытаясь выбраться из пеленок.

— Ты не голодна, — прошептала я маленькой девочке. — Тебя мама кормила меньше часа назад, я же слышала. Дай маме поспать, из нее вчера целый человек вылез.

Малышка открыла дымчатые глаза и посмотрела из стороны в сторону, словно пытаясь найти источник звука. Я подумала мгновение, посмотрела на спящую Катю. Она выглядела такой измученной… А быть может я просто уступала себе и своему желанию снова держать дитя на руках. Оказывается, младенцы словно магниты для женских рук, в жизни бы не подумала. А быть может дело в том, что я сама беременна и мною правят гормоны?

Чтобы там ни было, ребенка я взяла, пусть Катя еще немного поспит. Подошла с младенцем к окну. Мне хотелось показать ей мир снаружи, хотя я знала, что новорождённые младенцы не видят четко. Да и я все равно боялась держать ее иначе, чем мне вчера дала Катя, тем более ночью она сама ее пеленала, и теперь поленце было уже не таким крепким. Маленькая почти свободно дрыгала руками и ногами внутри кулька из пеленки.

— Скоро твоя мама научится туго тебя пеленать. А может быть будет одевать тебя в одёжки, позволяя ручкам и ножкам быть на свободе.

Уже наступил сентябрь, ночи были не холодными, но зябкими. И в самом роддоме не сказать, что тепло. Я никогда не зависела от дат по которым давали или отключали отопление, мой папа был слишком богат, чтобы бы о таком думали, но сейчас в голову закралось — скорее бы тепло дали. Малышка, наверное замёрзла, а сейчас на моих руках пригрелась и затихла. А может, ей просто нравилось не чувствовать себя одиноко, наверное ее пугал этот большой незнакомый мир пришедший на смену привычному теплу материнской утробы.

Роддом просыпался. Раз, затем другой, прошелестели шаги по коридору, прогрохотала тележка по кафельному полу. Никто не рожал, но в одной из палат заплакал младенец. Я — смотрела на девочку, и чувствовала такую нежность, что она пугала и обезоруживала меня саму. Это чувство было странным и удивительным.

— Она проснулась? — хрипло, со сна, спросила Катя.

— Снова уснула, — улыбнулась я. — Мне было жаль тебя будить, у тебя был тяжёлый день, да и ночь непростая, я слышала.

И испугалась за то, что она рассердится, ведь я взяла ее ребёнка без позволения. И она имела на это полное право! Своего ребенка у меня еще не было, но я уже понимала — если нужно будет, я за него убью. Я не хотела его, я не хотела беременеть, я прошла долгий к путь к принятию своей беременности, сначала просто смирившись со своей участью. А теперь четко понимала — моя любовь не зависит ни от меня, ни от моего отношения к происходящему, она просто есть. Уже есть. И понимала я это глядя на чужую малышку.

— Спасибо, — сказала Катя. — Тогда подержишь еще немного? Я схожу в туалет и умоюсь.

— Да, конечно.

Отдавать малышку было немного грустно, как и в прошлый раз, но она начала хныкать. Катя, нисколько не стесняясь, расстегнула халат, высвобождая грудь. Я смущенно отвела взгляд, но затем снова уставилась — очень было интересно. Грудь у Кати была больше моей и сомнений в том, что она сможет выкормить ребёнка у меня не возникло. Смогу ли я? Соски были налитыми, и стоило коснуться им рта ребёнка, как малышка сразу обхватила его губами и принялась сосать, вздыхая и постанывая то ли от удовольствия, то ли от того, что кушать ей еще было утомительно.

— Хорошо сосет, — любовалась Катя дочкой. — Вот племянник почти неделю отказывался грудь брать, сестра с ним намаялась. Уж молоко пришло, грудь колом стоит, а он нос воротит.

— А я вообще первый раз младенца вижу, — призналась я. — Так близко.

— Вот те раз, — удивилась Катя. — А помогать потом будет кто-нибудь?

— Некому. Тогда я тебя научу, потренируешься на моей немного.

Принесли завтрак, я снова съела все до последней крошки. Сердобольная Катя еще и бутерброд с колбасой мне всунула и чай с конфетами.

— Ешь, — приговаривала она. — Мне все равно, как не в себя тащат сюда, я ж не свинья меня так раскармливать, как на убой.

Я поняла, что хороших людей за эти месяцы мне встретилось в разы больше, чем плохих — еще одно удивительное открытие. А после завтрака и процедур, когда мы уже ждали обхода, к нам заглянула медсестра.

— Васильева, — окликнула она, и я ее сразу вспомнила, что теперь это моя фамилия. — К заведующей обсервации сходи, она тебя ждет. Последняя дверь по коридору.

Я удивилась, но послушно встала. Коридор был коротким — обсервация лишь малая часть большого роддома, кабинет я нашла без труда, постучала и вошла. Заведующей оказалась грузная женщина лет под шестьдесят.

— Ну садись, Васильева, — пригласила она.

Я послушно села. Отчего бы не посидеть, если приглашают.

— На алкоголь и наркотики мы тебя проверили, ты чистая.

— Не употребляю и никогда не употребляла.

Вспомнила о той ночи у Мартина. Это было давно — еще до беременности и не по моей воле.

— Тогда почему на учет не встала? У нас знаешь какие обычно на учет не встают? Алкашки и наркоманки, вот какие. И рожать потом ко мне везут, потому что больные они насквозь. Они иногда даже и не замечают, что беременны.

— Я знала, что я беременна, — сухо ответила я.

Она разглядывала меня, а я кактус на подоконнике — тот разлаписто развалился в стороны, задорно торча иголками и угрожая захватить весь подоконник.

— И что же мне с тобой делать?

— Лечить? — ответила я вопросом на вопрос.

Женщина, Эльвира, прочла я на бейджике вздохнула.

— По прописке живёшь?

— Да, — бодро солгала я.

— Передам сведения о тебе в районную гинекологию. Чтобы точно на учет встала. И участковую медсестру к тебе отправят, условия проверят, положено, а тебе так вдвойне. Иди, отдыхай.

Я подумала о том, что соседка бабы Нади очень удивится визиту медсестры, а то и решит, что бестолковая дочка дитя нагуляла, и вставит ей по первое число. Непутёвую соседскую дочку мне было жаль, но своя рубашка ближе к телу и я вернулась в палату ничего не сказав.

Там меня ждала Катя. Восторженная — ее малышка покакала.

— Второй раз! — восхитилась она. — Первый раз еще ночью. Идеальный ребёнок!

— Я рада.

— Что рада? Тренироваться кто будет? Давай, устраивай ее на пеленальный столик, бери салфетки и подгузник, учись.

Идея казалась сомнительной, но Катя права — опыт мне крайне необходим. Я осторожно переложила ребёнка на столик. Развернула пелёнки и ужаснулась — какая малышка маленькая! В пеленке не так понятно. А тут руки и ножки крошечные! Девочка сразу закряхтела — холодно. Я торопливо расстегнула подгузник, что на ней был.

Думала — мне станет плохо. Ожидала рвотных позывов. Все же, это человек покакал, пусть и маленький. Но оказалось что это не очень-то и противно.

— За ножки чуть подними, — учила Катя. — Вытяни старый подгузник, и хорошенько оботри ее салфетками.

— А ножки не оторвутся?

— Нет, — хихикнула Катя.

Так я и сделала, пусть и неуклюже. Аккуратно все вытерла, выбросила в мусор, потом промазала места на коже, которых касалась резинка подгузника, специальным кремом, затем взяла чистый.

— Главная наука это понять где перед, где зад. Я сама с племянником не сразу доперла. Смотри, вот тут наклейка, а вот тут индикатор наполнения. Вот это попа, а вот это перед. Да застёгивай, не бойся.

У малышки лопнуло терпение и она тонко и обиженно захныкала. Я скорее закончила — и правда, справиться можно. Вот запеленать уже не смогла, дальше Катя сама. Я помыла руки и села чай пить, Катя кормила грудью, малышка сосала и сосредоточенно сопела. Идиллия.

Идиллия длилась неделю. Затем мы обе пошли на выписку. Я уже мастерски держала ребёнка, меняла подгузник, и даже почти научилась пеленать. Пеленать впрочем, не умела и Катя.

— Тебе есть куда идти? — спрашивала она.

— Есть, не переживай, — лгала я.

— А то давай у меня поживёшь? У нас с мужем дом большой, сто квадратов. А там уже разберёшься что делать.

— Все хорошо.

Прощаться было грустно — привыкла я и к малышке, и к Кате. Она даже переезжать в послеродовую палату отказалась, когда та освободилась. Нагрузка на обсервацию в эти дни была небольшая, нас так и оставили.

— С мужем поговорила, — на прощание сказала мне Катя. — Юстиной назовём. А что, красивое имя. У меня же еще муж Юрка, будет у нас Юстина Юрьевна.

Катю забирала шумная толпа родственников — на четырех машинах, на каждой из них шары и ленточки. Катя лопалась от гордости и несла огромный букет цветов, а ее тонкий длинный муж рядом — розовый кулёчек нес. За маленькую Юсю я была рада.

Я полюбовалась выпиской Кати из окна, затем подхватила свой рюкзак, врачебную выписку и тоже пошла на волю, только меня никто не ждал, да и рожать было рано. Мой живот совсем уже выкатился — двадцать две недели, сказал врач. Выйдя, я оглянулась на окна роддома, вспомнила маленькую Юсю на руках и поняла, что хочу дочку. Очень хочу, безумно. Хочу, но нельзя. Сладкие каникулы с Катей и ее дочкой закончились, передо мной снова неизвестность и жестокий мир, в котором куда как спокойнее рожать сыновей.