Глава 12

Сохранять все полезные свойства пенициллина в самодельных таблетках и микстурах у меня пока не получается. Я держу полученный раствор в маленьких, плотно запечатанных сургучом бутылочках. Пока бегаю за всем необходимым, учитель поддерживает Вика магией. Из последних сил, он себя уже до конца вычерпал.

Несусь сломя голову к нашему дому, — подобрав юбку, наплевав на приличия. Горожане смотрят с удивлением, непонимающе, как на сумасшедшую. Несколько знакомых пытаются остановить, расспросить, но я только отмахиваюсь. Нет времени! Страшно боюсь опоздать, не успеть до превращения веселого шкодливого мальчишки в жуткое чудовище.

Хотя где гарантия, что мое изобретение может спасти от проклятия?

Даже думать странно о таком его применении. Но приходится верить в чудодейственную силу антибиотиков. Просто потому, что больше не во что. Вдруг наука сработает там, где бесполезна магия? И я гоню, гоню от себя дурные мысли и сомнения.

Влетаю в лазаретную каморку загнанной лошадью. Красная, мокрая, взмыленная, запыхавшаяся. Приходится потратить пару минут, чтобы перевести дыхание. И каждая из них кажется мне вечностью, когда смотрю на уродливый оскал, корежащий лицо Вика.

Какое счастье, что я сразу же, окрыленная победой, заказала кузнецу шприц! Не дожидаясь полной проверки полученного снадобья. Долго объясняла мастеру непривычную конструкцию: в этом мире уколы никто не делает. Тот так и не понял, для чего мне нужна такая дурацкая штуковина, но выполнил все в точности.

И теперь я выковыриваю с бутылочного горошка сургуч, опускаю внутрь иглу. Пальцы подрагивают. Почти неимоверным усилием заставляю себя успокоиться. Набираю лекарство, вместо жгута протягиваю руку мальчишки тесемкой. Учителю приходится всем телом налечь, чтобы удержать ее. У монстров не толь вид жуткий, еще и сила соответствующая.

Слава всем богам, превращение еще не закончено.

Мысленно три раза крещусь и ввожу пенициллин в вену. Так даже лучше, быстрее подействует. Все трое, — я, наставник и госпожа Эдит, замираем в ожидании. Секунды тянутся вязкими липкими каплями, складываются в минуты, — одну, вторую, десятую… Ничего не происходит.

Вообще ничего!

— Надо подождать, — говорю я хриплым от волнения голосом. Горло пересохло, каждое слово словно наждаком его дерет, — надо подождать, так быстро лекарство не может подействовать.

Кого я успокаиваю? Себя, окружающих? Не хочу принять очевидное?

Там, где вмешиваются боги и проклятие, нет места для моих антибиотиков.

Тело парнишки вдруг начинает выгибаться в судорогах. Резких, рваных, болезненных. Он то ли стонет, то ли рычит, его ставшее неуправляемым тело скручивает спазмом и тут же будто пружиной изнутри подбрасывает. Зрелище не просто страшное, оно какое-то… иррациональное. Я не знаю, как можно описать его.

— Отходит! — ахает госпожа Эдит и заходится в рыданиях.

Колени слабеют, меня пробивает нервной дрожью. Вместо того, чтобы спасти, я…

— Замолчи! — рычит наставник и со всей силы встряхивает меня за плечи, заставляя выйти из оцепенения, — смотри, дуреха, действует!

Действует?

С глаз словно слетает мутная пелена паники и я действительно вижу изменения. Когти укоротились, лицо Вика приобретает более человеческое выражение. Клыки… они то втягиваются, то обратно выскакивают. Да и шерсть вроде бы поредела… Или кажется?

— Давай еще дозу! Нет, лучше две сразу! — приказывает Вард.

И я снова ставлю укол, нащупывая трясущимися руками вену…

Уже поздно вечером мы сидим у постели мальчика, отслеживая его состояние. Вик спит, никакого следа горячки больше нет, да и тело совершенно обычное, как у любого парнишки с улицы. Очень хочется надеяться, что проклятие больше не вернется и пенициллин помог. И все-таки мы, не сговариваясь, остаемся в лазарете. Неусыпно наблюдаем, отчаянно боясь ухудшения.

Чудо случилось, но в него как-то не верится.

Я полулежу на низкой скамеечке, прислонившись спиной к стене. Вместо радости, победного ликования… в душе странная смесь облегчения и опустошенности. У меня получилось. Но счастливой себя пока не чувствую. Сейчас сил хватает только на апатию.

— Ты понимаешь, к чему это приведет? — негромко и очень серьезно спрашивает учитель, вырывая меня из усталого оцепенения, — храмовники сделают все, чтобы ни от тебя, ни от лекарства даже памяти не осталось. Ты теперь смертница.

* * *

— Почему смертница? — не понимаю я, — храмовники сами ведь проповедуют, что монстры — это божье проклятие. Если у меня получилось от него вылечить, то…

В голове, сквозь апатичное равнодушие и усталость, начинают появляться довольно радужные картинки будущего. Я лечу людей антибиотиками: не только от превращения в в жутких чудовищ, но и от других болезней, с которыми магия не справляется. И она, кстати, ведь вообще запрещена, а услуги целителей не дешевы.

Самое время и место развернуться с антибиотиками.

Надо организовать мастерскую… Нет, лучше целый цех или даже фабрику по их производству! Открыть курсы для лекарей по правильному применению, не забыть рассказать им обо всех противопоказаниях. Сделать пенициллин доступным для каждого крестьянина, чтобы не умирали больше от запущенной ангины, чахотки и заражения.

Мысленно представляю, как мое изобретение назовут каким-нибудь «божьим благословением» А я… Ну, на титул посланницы богов я точно не претендую: во-первых, не считаю себя достойной такого звания, во-вторых, его выдают ненадолго и посмертно, как правило. Зато могу теперь не бояться храмовников. Может быть, они даже разводу с мужем поспособствуют, или просто защитят от него…

— Потому что снять свое проклятие могут только боги. Так считают храмовники. Или они сами, — как особо доверенные представители высших сил. А все остальное — колдовство и ересь.

Наставник не злится, даже свою любимую «дурную девку» не упоминает. Объясняет терпеливо, как маленькой. Но в его тоне, в сочувственом взгляде, чувствуется непререкаемая убежденность и легкое, едва заметное сожаление о моей глупой наивности. Так терпеливый родитель уговаривает ребенка не есть куличики из песка, как бы красиво оно не выглядели.

— Но я готова отдать рецепт пенициллина храмовникам, — возражаю я, не желая расставаться с нарисованной воображением сказочной картинкой, — пусть «снимают» себе на здоровье проклятие и просто людей лечат. Еще и очки к своему авторитету заработают!

Честно говоря, мне такая идея не очень нравится. Не хочу стать орудием укрепления не самой приятной религии. Да и злоупотреблений всяких избежать не получится: последователи местных богов вполне могут отказаться выдавать лекарство тем, кто им неугоден. Или вообще больных шантажировать, добиваясь своих целей в обмен на исцеление.

Но это лучше, чем ничего!

Да и мне какие-нибудь плюшки достанутся…

— У «божественного благословения» не может быть автора, — Вард опять разбивает все мечты и надежды вдребезги, — на то оно и божественное. Значит, ты в любом случае должна будешь исчезнуть! И скажи мне, Лира, ты правда веришь в желание храмовников лечить и спасать людей? В их доброту и правильность?

Как-то очень остро вспоминается о кострах на площадях, на которых жгут всех, заподозренных в ведовстве и ереси. Без разбора, одного неосторожного слова порой хватает. Опасливые, тревожные шепотки про тайные подвалы под храмами. Про пытки и выбивание признаний. Полные ненависти к людям и угроз проповеди…

Местная церковь не спасти и утешить старается, а как можно сильнее запугать.

Подчинить своей власти.

— Храмовники никогда не откажутся от такого наглядного пугала, — будто вторя моим мыслям, подытоживает Вард, — им нужно заставить народ бояться кары богов. И вот она, так удобно рядышком по лесам бегает. Одного взгляда на чудище хватит, чтобы уверовать.

Удобно…

Мимолетной тенью птичьего крыла по созданию скользит странная догадка. А ведь правда, как все удачно и выгодно для храмовников складывается. Раньше, до появления новой религии, никто о монстрах и слыхом не слыхивал. Они почти одновременно с нею появились, как доказательство божьего могущества.

Слишком вовремя.

Подозрительно вовремя.

— Мы должны скрыть и заражение Вика, и твое изобретение! — слова учителя заставляют меня сбиться с мысли, упустить ее, да и вообще забыть о ней напрочь, настолько они кажутся неожиданными, — надо убедить всех, что у мальчишки была обычная лихорадка. Это единственный выход! Единственный шанс на твое спасение!

— Нет! Ни за что! — я даже головой мотаю, так возмущена намерениями учителя. И добавляю, чуть спокойнее, стараясь убедить его, — вы сможете спокойно жить дальше, зная, что была возможность спасти людей, но вы ею не воспользовались? Скажите, наставник, сможете?

У меня — точно не получится.

* * *

Только сказав это, понимаю, что ударила Варда по больному. Мои слова словно стержень из него выдергивают, лишая привычной опоры. Плечи наставника поникают, придавленные незримой тяжестью, взгляд наливается застарелой печалью и усталостью. Даже морщины будто резче в кожу вонзаются. Крепкий, бодрый еще минуту назад мужчина на глазах превращается в сгорбленного несчастного старика.

— Думаешь я действительно сплю спокойно, ни о чем не вспоминая и не сожалея? Или что мне нравится постоянно жить с оглядкой, применять целительский дар втайне? Прятать свою веру и умения?

— Нет! — меня волной накрывает раскаяние. Тем более жгучее, что и сама понимаю его несправедливость. Уж наставник точно делает все возможное и немного больше, не его вина в сложившихся обстоятельствах.

И я только благодаря его помощи выжила, иначе неизвестно, как бы закончилось сельское судилище.

— Кому станет легче, если тебя сожгут на костре как ведьму? Или меня, когда попытаюсь рассказать правду и защитить тебя? А какая судьба ждет Вика? — учитель кивает на спокойно спящего мальчишку и тот, словно почувствовав подкравшуюся угрозу, начинает ворочаться, прячет растрепанную голову под подушку.

— Он же проклят по мнению храмовников. Разве его оставят в покое, когда правда наружу выплывет?

Ой, мамочки!

Собираясь бороться за справедливость, обо всем этом я вообще не подумала. Хоть и несколько месяцев уже живу в новом мире, до сих пор никак не могу привыкнуть к его жестоким обычаям.

Да и не только здесь они такие.

Ведь изобрети в двадцать первом веке кто-нибудь лекарство от всех болезней… Боюсь, тоже бы пропал бесследно вместе со своим чудо-средством. Фармацевтические компании постарались бы, не желая упускать многомиллиардные прибыли.

Кому какое дело до простых людей и их здоровья, когда речь идет о больших деньгах и власти?

Если можно поменять чужие жизни на счета в банке и высокий пост в правительстве?

И до того печально сделалось от этого понимания. Всю мою прежнюю радость, все надежды словно корова языком слизнула. Только горечь в душе напоследок и оставила. От понимания, что ничего не получится изменить к лучшему. И зачем я тогда учусь, стараюсь, придумываю?

— Давай делать то, что можем и надеяться на лучшее. Кому успеем — поможем, а дальше все в руках богини, — рука Варда утешающе гладит меня по плечу.

От его сочувствия и понимания становится легче. Самую капельку. Но прежней радости от успешного применения антибиотика я не испытываю. Просто живу дальше и придумываю, как можно применять его, не привлекая внимания храмовников.

Исцеление Вика остается никем не замеченным. В лазарете о его заражении-проклятии только пара человек знает, и они боятся наказания за то, что не сообщили вовремя. Госпожа Эдит и вовсе готова молчать даже под пытками, лишь бы не выдать племянника. Остальным наставник объясняет, что у парнишки была обычная горячка, которую он успешно и вылечил.

Я же…

Верная подруга по прошлой жизни наверняка назвала бы мое состояние депрессией. Слишком сильно ударило разочарование. Я словно кораблик, что шел через волны и невзгоды к яркому свету маяка, а его взяли и прямо перед носом выключили. И теперь утлое суденышко болтается в бушующем море не видя цели, не понимая, в каком дальше плыть направлении.

Странное состояние.

Словно в серый беспросветный кокон закутали.

Из загнавшей в угол апатии меня выводит неожиданная встреча-предупреждение. Я по прежнему учусь у Варда, помогаю ему, выращиваю травы и делаю из них чуть приправленные магией полезные сборы. Торгую в лавке госпожи Эдит и даже пенициллин потихоньку больным даю. В самых тяжелых случаях, смешав с обычными микстурами.

Просто делаю все это без прежней радости и увлеченности. По привычке.

Ну да, она самая и есть, депрессия.

Которую словно гигантским подзатыльником выбивает из души знакомый ледяной взгляд.

Я как раз иду по одной из главных улиц города, когда на нее въезжает полтора десятка всадников. И сначала просто тороплюсь прижаться к стене дома, чтобы не снесли ненароком. Тротуары в столице узкие.

Кавалькада на всем скаку летит дальше, к площади. Поднимаю голову, — перед глазами мелькают яркие плащи. Расцветка знакомая. Гербовая. Слишко, до вонзившегося острым колом в ужаса знакомая!

Геральдические цвета моего мужа!

Что он здесь делает?!

Передний всадник вдруг резко оборачивается. Ветер треплет золотистые пряди, прямо на меня — безошибочно, — устремлен взгляд голубых глаз. И застывшее в них навечно холодное презрение сменяется азартным лихорадочным предвкушением. Настигшего свою добычу хищника.

Опасного, быстрого, хладнокровного.

Умеющего сломать хребет одним движением. Такие не спешат добить свою жертву, наслаждаются ее мучениями. С удовольствием наблюдают за тем, как она под когтями трепыхается. Отчаянно и безнадежно пытается вырваться.

На меня взгляд мужа действует как удар под дых , — заставляет нервно сжаться, замерев от пронзающей все тело паники. Но тут он дергает коня за уздцы, рывком разворачивает… Во взгляде вспыхивает поистине дьявольское пламя, — куда там монстрам с их звериной злобою.

Это существо намного опаснее!

И оно, словно острие копья, на меня нацелено.

Внутри наконец-то просыпается инстинкт самосохранения. Вместе с желанием выжить. Хотя бы назло данной конкретной сволочи! Резко набрасываю капюшон плаща на голову, чтобы затеряться среди других горожан. И бегут, расталкивая прохожих, назад, к узенькому переулку. От меня до него — шагов пятнадцать, не больше. И внутри два двора до неприметного тупичка.

Там можно спрятаться.

От барона Харви до меня — втрое больше. Но он верхом. И без жалости стегает плетью направо и налево, освобождая себе дорогу. Я лечу, подгоняемая страхом и ненавистью. Желанием выжить, спастись, не попасть снова в руки ледяного демона. Он…

Всей кожей чувствую, — опасность приближается.

Дышит в затылок, заставляя запинаться и терять голову.

До поворота четыре шага, три, два…

* * *

Я влетаю за угол в последнее мгновение, уклонившись от протянутой ко мне руки мужа. Теперь ему придется спешиться, — переулок слишком узкий и извилистый, на коне не проедешь. Только вот идея спрятаться в тупичке — откровенно глупая. Если уж барон взялся меня преследовать, мимо не пройдет, заметит обязательно.

От одной мысли об этом внутри все холодеет и сворачивается.

Тесная улочка петляет змеиным хвостом, слышу за спиной гулкий топот Харви. Бегу, запинаясь о слишком крупные камни брусчатки, со всего маху стукаюсь локтем о выступ дома, еле-еле вписавшись в очередной поворот. Рядом открывается дверь, меня резко дергают за плечо, втаскивают внутрь. Вместо крика изо рта вырывается лишь глухой сип. Воздуха не хватает.

Дергаюсь, стараясь вырваться…

— Тише вы! Не узнали меня? Это же я, Нора, — тихий шепот приводит в чувство. Потому что он тоже испуганый.

Повернув голову, могу разглядеть стоящую рядом женщину. Я и впрямь ее знаю — постоянная покупательница. После того, как мои сборы помогли вылечить ее сынишку от сильной простуды, она частенько заходит в лавку травницы. Каждые две недели берет настойку для матери: пион, мята, боярышник, валериана и пустырник в равных пропорциях. Хорошее средство, еще с прошлой жизни рецепт помню.

Мне бы оно сейчас тоже не помешало.

За дощатой створкой слышатся громкие шаги и злой голос барона: Ищите лучше! Она сюда забежала!

Мы с Норой разом замираем, как перепуганные мыши при виде кота. Стоим, прижавшись к стене, боясь пошевелиться или двинуться. Кажется, даже сердце стучит слишком громко, — сейчас услышат, почувствуют. Моя спасительница вдруг тихо, почти беззвучно ахает. Поворачиваю голову и понимаю, что ее так встревожило.

Дверь!

Она не закрыта полностью.

Узкая щель проема может привлечь внимание. Осторожно протягиваю руку, медленно нажимаю. Давлю на брусок засова, пытаясь отгородиться от преследователей окончательно. Он скрипт, мы с Норой синхронно вздрагиваем. Но за стенкой не слышат: там уже целый отряд сапогами и шпорами бряцает, подгоняемый бешеной руганью Харви.

— Пойдемте, — выдыхает мне на ухо женщина, — в доме есть задний выход во двор. Там через соседей сможете на другую улицу выбраться.

Оказаться за пределами спасительного укрытия страшно до ужаса. Но я понимаю Нору: если барон начнет врываться в дома, обыскивая их, ей не поздоровится. Она и так рискует, спрятав меня.

— Ищите, выродки! Переверните весь этот проклятый город вверх дном, но притащите ее ко мне! Десять золотых тому, кто найдет первым!

Очередной грозный рык мужа заставляет поторопиться. Молча, не сговариваясь, крадемся к кухне, а там уже бегом через маленький двор к соседям. Хозяйка, к счастью, тоже оказывается дома и выпускает меня на соседний, идущий параллельный переулок. Быстро миновав его, натягиваю поглубже капюшон и вливаюсь в толпу прохожих центральной части города.

И все равно то и дело оглядываюсь, всем телом вздрагиваю от каждого случайного толчка или прикосновения.

Только оказавшись в нашем с Вардом доме, начинаю верить: вырвалась из ловушки! Спаслась! Больше не грозит опасность… временно. Пока муж находится в столице, я ни есть, ни спать, ни дышать не смогу спокойно. Надо срочно бежать, бежать подальше от города!

Учителя пока нет, — наверное, у одного и пациентов, и, ожидая его прихода, ни на чем не могу толком сосредоточиться. То начинаю собирать вещи, то нервно меряю шагами комнату. Ппытка приготовить ужин чуть пожаром не заканчивается: забываю о налитом на сковородку масле, заслышав какой-то шум на улице.

Подбегаю к окну, спрятавшись за занавеской выглядываю. Там не видно никого подозрительного или постороннего, но я продолжаю всматриваться до рези в глазах. Пока раскалившееся масло на печи не вспыхивает.

— Нет, так дело не пойдет! Если и дальше буду от каждого шороха дергаться, без всякого мужа с ума сойду! Вот он порадуется.

Делаю несколько глотков той самой настойки, которую Нора для матушки покупает, — горькой, противной, но действенной. Спускаюсь вниз и начинаю расфасовывать травяные сборы по пакетикам, меня это занятие всегда успокаивает. Да и в дорогу их так будет брать удобнее. К приходу наставника я могу уже почти не сбиваясь и не путаясь рассказать ему о случившемся.

Вот только у Варда тоже есть новости, еще более пугающие и неожиданные. И они заставляют меня забыть обо всем, в том числе, и о страхе перед непонятно откуда и зачем появившимся мужем.