Глава 4

В ближайший выходной, который мне и не положен вовсе, Марта решает, что мы обязательно должны сходить в местный храм. Поблагодарить богов за мое чудесное выздоровление. Хотя высшие силы здесь к благотворительности в принципе не склонны и с намного большим удовольствием карают еретиков, чем целительством занимаются.

Если верить проповедям их же собственных служителей.

Так что я бы лучше поблагодарила лекаря, но…

Все слуги в храм не реже раза в неделю, а то и чаще ходят. Не стоит на их фоне выделяться. Ведьм тут ловят и жгут со всем старанием, попадать в их число не хочется. Лучше уж быть благодарной и чудом вылеченной. Да и терять такую прекрасную возможность из замка вырваться тоже не стоит.

Бежать я пока не собираюсь — не успела подготовиться, но можно осмотреться, запомнить дорогу, проверить, насколько свободно меня из замка выпустят. И просто отдохнуть от бесконечной тяжелой работы на кухне, подышать свежим воздухом. А то у меня от дымного чада все дегкие прокоптились не хуже бекона и окороков.

Переодевшись в чистое платье, мы с Мартой степенно, не торопясь подходим к настежь открытым воротам замка — они только на ночь запираются. Скучающий у прохода стражник пропускает нас беспрепятственно. Даже вопроса не задает, куда собрались?

Я внутренне приободряюсь: сбежать будет легче, чем думала. Вот только сразу за стенами замка меня настигает еще более горькое, чем микстуры лекаря, разочарование.

Так просто отпускать полезный пока придаток к приданому никто не собирается.

Глухой, мрачный даже в солнечный полдень лес окружает владения барона со всех сторон. Ближайшие метров пятьдесят вырублены для безопасности, а дальше напротив каменных стен встает другая стена — чащобная. Настолько плотная, что кажется сплошь залитым темно-зеленой краской холстом с редкими мазками коричневого и серого.

Из замка вниз по склону, ведет только одна дорога, в небольшой долине разбивается на узкие ручейки деревенских улочек, петляет, сворачивает. И замирает, расстилается сельской площадью перед храмом.

Высокое каменное строение до мурашек сходно с лесными темными исполинами. Стены по периметру украшены резными, в человеческий рост, фигурами. Только вот насчет украшения я бы поспорила. Ничего кроме страха и удивления нездоровой фантазией их создателя, изваяния не внушают. Везде один и тот же повторяющийся сюжет: монстры разной степени ужасности раздирают на части людей. Наверное, грешников.

Ни молиться настолько кровожадным божествам, ни вообще заходить в этот храм не хочется.

Но приходится.

Руки независимо от сознания привычно складываются открытой лодочкой — именно так принято показывать свое смирение и благочестие. Внутри темно, мрачно, душно — сильно пахнет острыми пряными благовониями. Проповедь храмовника короткая и как раз под стать окружению: ни слова о добре, любви и справедливости, зато кары за недостойное поведение он расписывает со вкусом и удовольствием.

И большим знанием пыточного дела, что пугает.

После службы я все-таки отправляюсь на разведку и дохожу до околицы. Деревня тоже со всех сторон окружена плотной стеной леса, сразу за огородами он сужается до неширокой дороги. На которой стоит застава уже посерьезнее, — укрепления и больше десятка стражников. Для проверки подхожу ближе и меня сразу же окликают, спрашивая разрешение хозяина.

Насчет Элиары у них есть особые распоряжения, или тут не только я, все жители почти в заточении?

Приходится возвращаться обратно, расспрашивая попутно Марту. Мы обе непростительно увлекаемся разговором, теряем бдительность. Дорога заканчивается незаметно, заходим в ворота замка и… Яркий промельк малинового платья сбоку заставляет меня встрепенуться — у всех слуг одежда серо-бурая, некрашеная.

Поздно, меня уже заметили!

Не только заметили, заранее подготовились!

Прогуливающаяся по двору любовница мужа резко меняет направление и почти бросается в нашу сторону. А пока я соображаю: в деревню лучше вернуться или скорее на кухне спрятаться, рна поднимает руку, замахивается… В руке у девицы небольшой горшочек без крышечки, и она еще издали, с размаху, выплескивает на меня его содержимое.

Густая, едкая липкая жижа облепляет лицо, волосы, медленными тяжелыми каплями стекает на платье. Острый горьковатый запах забивает ноздри, так, что на секунду задыхаюсь. Пытаюсь поскорее смахнуть сползающие к глазам струйки, но только по лбу размазываю.

Вязкая вонючая дрянь вообще никак не оттирается!

— Боги! — ахает Марта, — Лира, глаза береги, это же деготь!

Точно! Мыло такое покупала раньше, но оно совсем не такое едкое и противное. У меня вся кожа под липкой грязной маской горит, как ошпаренная.

Вот ведь дрянь! А ведь это именно ее надо бы подобой гадостью вымазать!

Брюнетка смотрит на меня с наглой довольной улыбкой, презрительно кривит губы и… неожиданно дергает за яркие пышные рюши собственного платья! Отделка, скорее всего, была заранее подрезана, потому что отрывается легко, без треска.

Зачем? Какая-то бессмыслица. Похоже, не только муж у меня псих, и любовница его такая же. Два башмака — парочка, так и тянет подальше выкинуть!

— Что стоишь? — разъяренной кошкой шипит сумасшедшая девица, обращаясь к стражнику, — Быстро беги за господином бароном! Не видишь? На меня напали!

Чтоооо? Она окончательно спятила?!

Все же видели, кто на кого бросился!

* * *

— Лира, деточка, — шепчет мне Марта и одновременно тянет за локоть в сторону, — пойдем скорее, пока господина барона нету, авось обойдется.

Никуда идти я, конечно же, не собираюсь, еще чего не хватало! Да, очень хочется поскорее отмыться, и стоять здесь, у всех на виду, перепачканной, как кикимора болотная, тоже удовольствие ниже среднего. Вокруг то и дело смешки слышатся, половина дворни собралась — стоят, таращатся и злорадствуют. Но если сейчас сбежать, неизвестно какую чушь мужу его любовница наврет. Точно тогда виноватой окажусь.

Нет уж, у меня и стражник, и слуги свидетели — она сама все устроила!

Барон появляется довольно быстро и брюнетка тут же бросается ему на грудь с громкими, совершенно ненатуральными рыданиями:

— Берни, милый, ты только посмотри, что эта тварь устроила! Накинулась на меня с кулаками, порвала платье, хотела измазать дегтем! Но боги все видят, помогли ее руку оттолкнуть. Пометили злодейку, чтобы все черноту ее души увидели!

Ничего себе, как она наизнанку все вывернула! И богов приплела, не постеснялась.

Барон поворачивается ко мне, окидывает с головы до ног ледяным внимательным взглядом. И кажется, что под ним, как под пронзительными лучами прожектора, еще ярче, еще отчетливей высвечивается мое жалкое положение.

Заляпанное грязной зеленовато-бурой массой лицо, слипшиеся неопрятными темными сосульками волосы. На руках и платье тоже полно пятен, словно только что из лужи вылезла. Щеки и так горело от едкой, приставшей намертво дряни, а сейчас, стоило представить как со стороны выгляжу, вообще вспыхивают кумачовым красным знаменем.

В том числе и от злости на чужую подлость.

— Это ложь! — очень стараюсь говорить громко, спокойно и уверенно, хотя дается это не просто. В таком-то виде попробуй, сохрани достоинство, — она сама поджидала меня и облила дегтем.

Хочу продолжить про пустой горшок и свидетелей, но брюнетка меня перебивает. Будто как раз поджидала нужную реплику.

— Так вот зачем ты все это устроила! — театрально ахает она, прикрывая рот ладошкой в поддельном испуге, — Берни, милый, ты видишь, чего она добивается?! Специально измазалась, чтобы очернить меня перед тобой!

Вот честно, была бы другая ситуация, я бы актерскими талантами девицы даже восхитилась. Впрочем, на супруга они не производят никакого впечатления. То ли привык, то ли просто бревно бесчувственное. Отодвигает цепляются за его камзол любовницу в сторону, негромко, но властно приказывает:

— Хватит, Лизетта. Закрой рот.

Та послушно, словно по команде, затыкается. И я, пользуясь предоставленной возможностью, продолжаю.

— Тут многие видели, что на самом деле случилось. Спросите стражника, слуг, они подтвердят мои слова.

Вот только никто выступать в мою защиту не торопиться. Выбирая между бесправной женой и ночующей в хозяйской постели любовницей, принимают однозначно не мою сторону. Не хотят наживать себе опасного врага и проблемы. Все отводят глаза и бормочут, что ничего не видели. Я невольно начинаю нервничать.

— Мы же из храма возвращались! Неужели вы думаете, что я туда с горшком дегтя ходила? Да спросите, в конце концов, храмовника!

Марта суетливо кивает и тоже начинает рассказывать, как на самом деле было. Но она волнуется, торопится, сбивается и ее слова звучат неубедительно. Чувствуется, что она боится до дрожи, до икоты, и совсем не брюнетку. Моего супруга, чтоб его! Барон только негромко прищелкивает пальцами и нянюшка испуганно замолкает.

— А ты осмелела, — под холодным пристальным взглядом мужа становится неуютно, — еще немного, и я правда поверил бы, что ты хоть на что-нибудь способна.

На комплимент это ни разу не похоже, но все равно облегченно выдыхаю. Еще и потому, что внимание хозяина замка переключается на его любовницу.

— Ближайшие полгода не получишь ни одного нового наряда. Я не для того покупаю тебе тряпки, чтобы ты их по глупости портила.

На этот раз Лизетта вскрикивает по настоящему возмущенно и горестно, без наигранной театральности. От глубины души и оскорбленной меркантильности.

— Как? Почему? Берни, милый, неужели ты не мне, а этой никчемной веришь?!

— А за то, что попыталась меня обмануть… На первый раз хватит десятка ударов розгами.

— Нет! Пожалуйста, не надо, прости! Берни, умоляю! Я… я не хотела! Это только из-за нее, я…

Брюнетка валится на колени, обнимает ноги барона, лепечет что-то бессвязное. Неприятное жалкое зрелище. В один миг из надменной, уверенной в себе нахалки она превращается в перепуганное недоразумение. Наверное я должна быть довольна, но вместо этого на душе становится гадко и неловко.

Как будто меня второй раз в дегтем вымазали.

Кстати, а за это наказания Лизетте не назначили.

И все же барон поверил мне, а не любовнице. Вынес справедливое, пусть и довольно жесткое решение. Нет, я не забыла ни про хватание за горло, ни про пощечину, но и легкий намек на благодарность мужу чувствую. Ровно пару мгновений, а потом она бесследно исчезает.

После того, как супруг решает и меня осчастливить. Видимо, за компанию.

— А ты на пять дней отправляешься работать в птичнике.

Не поняла. Какого черта?! Меня-то за что ссылать на самые грязные работы?!

— Я же ни в чем не виновата!

— И пять дней на скотном дворе, за пререкания, — добавляет Бьерн и смотрит на меня выжидающе, будто еще поспорить подначивает. В первый раз за все время этого совершенно сумасшедшего разбирательства на его надменном застывшем лице появляется хоть какое-то выражение — уголки губ кривит насмешливая улыбка.

Внутри у меня все клокочет, бурлит мутным варевом — от злости, возмущения, унижения. Руки сами собой сжимаются в кулаки — до боли, так, что ногти в кожу впиваются. Он же нарочно выводит меня из себя, издевается!

И получает от этого удовольствие!

Очень хочется сказать пару ласковых или тоже дегтя раздобыть и в лицо хладнокровному белобрысому гаду выплеснуть. Но приходится молчать, сдерживаться, а то дело розгами закончится. Нет уж, такой радости я мужу точно не доставлю, мне и так хватило его сомнительной справедливости.

Марта почти силком тащит меня поскорее в прачечную — отмываться. И просто от хозяйских глаз подальше. А взгляд барона ледяным острым жалом продолжает сверлить спину.

Будто зачем-то вынуждая обернуться…

* * *

Отмыться от дегтя… то еще веселое занятие. Слабонервным не то что пробовать, даже смотреть на подобные сомнительные развлечения не стоит. Даже если бы я не знала, что от меня через полгода собираются избавиться и не планировала сбежать, сегодня точно бы решилась.

После всех доставшихся мне мучений.

Одежду полностью отстирать от дегтя не удается, но это меньшая из проблем, почти несущественная. Все равно мое платье настолько убогое и заношенное, что испортить его ничем не возможно. Да и перед кем мне в нем красоваться? Перед бароном с явным сдвигом на почве унижения собственной жены любыми способами?

Но если честно, с этим надо попытаться разобраться. Поведение мужа с каждым днем кажется все более странным и странным, а интуиция с упорством заглючившей сигнализации кричит о том, что за ним какой-то повод, непонятная тайна прячется. И слова Марты…

Что я зря сделала?

Как же плохо, что почти ничего после свадьбы с Берном не помню! Эта странность тоже меня беспокоит: должна ведь быть причина для такой необычной избирательности?

С лица отмыть деготь сразу не получается. Сначала тру его местным мыльным раствором для стирки, от которого кожу еще сильнее щиплет, потом Марта приносит кусочки ледышек из погреба. От холода часть липкой дряни застывает пластиковой жесткой коркой и, пусть и с трудом, но отдирается.

Лицо после этого издевательства в багровых отвратительных пятнах, опухшее, раздраженное — не дотронуться. Словно кожу содрали заживо. С волосами вообще беда — часть из них никакими способами не отмыть и приходится обрезать почти под корень. Теперь у меня надо лбом и на висках торчит короткий светлый ежик.

По местным меркам — клеймо распутницы и преступницы.

А Лизетте за такое даже наказание не назначили. Только за испорченное платье и обман хозяина. Хорошо хоть, на время эта пакостная блудливая кошка присмирела и успокоилась. Впрочем, я ее мнимой покорностью и безобидностью не обманываюсь.

Обязательно отомстит при случае.

Моя нынешняя прическа ежиком очень соответствует душевному состоянию — все внутри взъерошилось, ощетинилось и готовится бороться до последнего. Прошлая привычная покладистость и желание сгладить углы, жить по правилам, растворились вместе с дегтем — словно не было. Вместо них упорным ростком, пробивающим себе дорогу сквозь асфальтовое покрытие безнадежности, прорывается, крепнет желание быть свободной.

Я сбегу отсюда, чего бы мне это не стоило!

И построю жизнь по собственным правилам.

А вот ссылка на скотный двор оказывается скорее отпуском, чем наказанием. Да, работа здесь считается самой презренной и недостойной, зато намного более легкой и спокойной, чем на кухне. И нет злобной мымры — старшей кухарки, которая так и норовит ко всему придраться.

В первый же день, после того, как убрали птичники от грязи, мы собираем снесенные яйца в большие корзины, а потом перебраем и отсортировываем — самые крупные идут на хозяйский стол, протираем от грязи ветошью.

С непривычки роняю гладкое скользкое яйцо на землю, оно разбивается. Уже привыкнув к окрикам и наказаниям кухарки Мирны, смотрю на главную над птичником, ожидая не только взбучки, но и…

— Ну чего перепугалась-то, — добродушно улыбается та, — кто их, эти яйца считает? Но лучше не бей зазря, а выпей парочку. Вон какая тощая да бледная, в чем только душа держится.

Это доброе, сочувственное отношение настолько неожиданно, что мне поначалу даже не верится. Я-то считала, что все слуги в замке относятся к жене его хозяина с насмешкой и пренебрежением. Но похоже, только моей предшественнице так казалось.

Или она сама подобное поведение спровоцировала?

Вполне возможно и даже осудить ее за это не получается. Единственная дочь и наследница богатого барона, всеми любимая, привыкшая к роскоши вдруг оказалась в роли последней служанки в доме собственного мужа. Да от такой неожиданной перемены в жизни с ума сойти можно!

И по прежнему остается вопрос — зачем, за что барон устроил над ней такое издевательство? Разве не проще было просто запереть ненужную жену в дальних покоях, а потом тихо, не привлекая лишнего внимания, избавиться?

Ничем не рискуя и не создавая лишние хлопоты.

Была бы на месте Элиары более решительная и злопамятная женщина, могла бы и яд в поданный супруну кофе подсыпать. Чтобы знал, как на глазах у законной жены с любовницами развлекаться!

Неужели он о такой возможности не подумал?

Впрочем, я хоть и ненавижу Берна до глубины души — тут еще и чувства к собственному предателю-мужу примешиваются, на убийство тоже не способна. Прячется в внутри нечто такое, наверное, — светлое, нерушимое, разбив которое и сама сломаешься.

Станешь такой же, как они, а мне не хочется.

Десять дней наказания пролетают легко и незаметно. Вычистить птичник или стойла, задать корм, собрать яйца, подоить коров. Это, оказывается, целое искусство, особенно с молодыми, нервными животными, но я стараюсь. А пока они на выгуле, мы с другими работницами моем ведра и крынки, носим навоз в выгребную яму, где он перегнивает, взбиваем молоко до сливок и дальше, в масло.

Работы хватает, но здесь она проходит без постоянных гневных окриков главной кухарки и без ее стравливания между собой подчиненных. Птичницы и скотницы помогают друг другу, а в итоге у всех даже немного свободного времени остается. Я трачу его не на отдых, а на то, чтобы осмотреть окрестности. Подготавливаю пути к бегству.

Если бы не думала, что барон все мне назло сделает, сама бы попросилась и дальше здесь работать. Но… лучше с ним вообще лишний раз не сталкиваться.

На кухню я возвращаюсь с большой неохотой, окрепшая, посвежевшая, прекрасно себя чувствуя. Уже не замученное, еле стоящее на ногах привидение — вполне нормальная, хоть и слишком худая, измученная девушка. Но это поправимо, зато убедилась: никакой серьезной болезни у меня нет. Пара месяцев и окончательно приведу себя в нормальную форму.

Но в тот же вечер, довольно поздно, дождавшись, пока вернусь с работы и почти засну, в мою комнату заходит падчерица…

* * *

Никакого стука или предупреждения, Арлетта заходит в комнату почти бесшумно, точно привидение. Только легкий шелест юбок и шевельнувший волосы сквозняк заставляют меня насторожиться. И я невольно замечаю то, на что раньше как-то не обращала внимания.

Все в моей небольшой каморке очень старое, расхлябанное и разболтанное: кровать с табуретом, оконные створки отчаянно скрипят, стоит до них лишь дотронуться. Но петли двери, похоже, регулярно смазывают, открывается она без малейшего звука.

И, вопреки всякой логике, мне это ужасно не нравится. Хотя, казалось бы, ну что тут такого страшного?

Маленькая лампа-ночник в руке незваной гостьи почти не дает света, только позволяет не споткнуться и вовремя заметить порог или ступеньку. Я бы даже не поняла, кто ко мне так поздно явился, если бы не полнолуние. Такой роскоши как шторы или хотя бы простенькие занавески, никто, естественно, ненужной жене не выделил, и сейчас серебристое лунное сияние без препятствий заливает комнату.

В его свете бесшумно появившаяся стройная светловолосая фигура кажется заблудившимся призраком. Наверное поэтому я в первую минуту я пугаюсь почти до обморока.

— Что вам здесь надо?

— Не спите, матушка? — негромко и словно бы раздосадованно произносит девушка, — напрасно, вам нужно отдыхать и сил набираться.

Больше всего меня поражает неожиданное обращение. Настолько странное, что я удивляюсь ему даже больше, чем ночному вторжению. Приглядевшись, узнаю дочь барона и становится совсем уж непонятно. За все это время я ее только несколько раз мельком видела и никакого желания пообщаться со мной падчерица не проявляла. Да и раньше, если судить по воспоминаниям настоящей Элиары, новоявленная родственница ее своим вниманием не баловала.

А тут вдруг заявилась.

Еще и время такое выбрала — все в замке спать давно улеглись.

Арлетта делает шаг к кровати и я невольно дергаюсь. Почему-то эта совсем молодая, потрясающе красивая девушка пугает меня больше и нахальной любовницы мужа, и самого барона. И ведь ни одного резкого движения не делает, ничем не угрожает, говорит спокойно, даже ласково, а внутри меня все сжимается от ледяной неконтролируемой паники так, что готова заорать от ужаса.

— Зачем вы пришли?

— Проведать вас, матушка, — мягкая нежная улыбка падчерицы действует на меня, как бандитский нож у горла: хочется где-нибудь подальше оказаться или позвать на помощь, — вы же знаете, как для меня важно ваше самочувствие.

— Все хорошо, спасибо. А сейчас уходите, я хочу спать! — получается грубо, излишне резко, ну и ладно. Пусть она пожалуется отцу, пусть меня потом накажут и отправят на самые грязные тяжелые работы, сейчас это не имеет значения. Лишь бы поскорее Арлетту из комнаты выставить!

— Неужели вы не рады, матушка?

Да что ей от меня надо?!

Девушка приближается, ставит свой светильник на табурет, поворачивается и у меня неожиданно сдают нервы. Резко вскакиваю и бросаюсь к выходу. Сама не понимаю, что такое нахлынуло, но оставаться с ней наедине кажется опасней, чем с голодной пантерой в клетке. Завтра разберусь со своими странными порывами, а пока переночую на сене в коровнике. Там спокойнее.

Только вот сбежать не получается.

Я успеваю схватиться за ручку двери и все… Дальше не могу с места сдвинуться. Тело словно одеревенело, ни рукой, ни ногой не шелохнуть, даже голову повернуть не удается. Самое время по настоящему перепугаться, только сильнее некуда.

— Ну куда же вы так спешите, матушка? Мы еще не закончили.

Сердце замирает и несется вскачь как загнанная лошадь от волков — в бешеном рваном ритме. Вместо крика с онемевших губ срывается хриплый выдох. Воздуха не хватает, горло спазмом перехвачено. И мне кажется, что сейчас я сойду с ума от ужаса, потому что вижу, отчетливо вижу, как с рук падчерицы змеятся, тянутся ко мне темный ленты дыма. Именно они оплетают тело, не давая сделать ни единого движения, именно от их липкого прикосновения по спине ледяной пот катится.

Что за чертовщина тут творится?!

Пытаюсь как-то сбросить странные полупрозрачные путы, ничего не получается! Стою точно суслик, вытянувшись напряженным столбиком, и наблюдаю за приближением Арлетты. А помешать не могу, что бы она там не задумала. Настолько беспомощной я себя только перед смертью чувствовала.

Воспоминания прошлой жизни смешиваются с реальностью и все вместе кажется каким-то жутким кошмаром. Тонкие прохладные пальцы цепким обручем впиваются в запястье, подступает слабость, темнота, душное тяжелое безразличие.

Пробиться сквозь них не может даже удивление от творящегося у меня на глазах преображения. Глаза падчерицы приобретают глубину и особенно яркий, насыщенный цвет, щеки розовеют, нежная кожа становится вовсе уж перламутрово-глянцевой. Арлетта и раньше поражала своей красотой, но чем слабее я становлюсь, тем ослепительнее проявляется ее великолепие.

Да она же за мой счет прихорашивается!

От этой догадки я дергаюсь и почти удается вырваться. Почти… Дымные плети впиваются в тело до боли, оплетают мерзким серым коконом и моя попытка остается напрасной, неоконченной.

— Вы стали доставлять слишком много хлопот, матушка, — слышу я на грани сознания и проваливаюсь в обморок.