Глава 9

— А может ты ведьма? Хотела своими зельями погаными дочу мою испортить!

Широкая крепкая бабища с плечами борца и носом-картофелиной наступает на меня разъяренным носорогом и орет во всю глотку. Голос у нее под стать фигуре — как пожарная сирена, до невозможности громкий.

За спиной противной тетки переступает с ноги на ногу и глуповато хлопает глазами ее дочь. Тоже крепко сбитая, плотная — вся в матушку. Тот же нос корнеплодом, пухлые, наливными тыковками щеки, только все это овощное богатство густо усеяно воспаленными красными прыщами.

Именно от них я и хотела избавить и так не сильно привлекательную девицу, хотя чувствовала, не стоит с этой семейкой связываться. Но очень уж нужны были деньги.

Получилось — хуже некуда.

В этой совсем маленькой, лежащей чуть в стороне от дороги деревушке я остановилась вынужденно. Та самая, первая после побега, ночевка на холодной влажной земле не прошла для ослабленного организма даром. Началось все с банальной простуды, и будь у меня хотя бы день на лечение, ею бы и закончилось.

Но я боялась.

Боялась снять комнату на постоялом дворе, боялась хоть ненадолго остановиться. Страх непрерывно дышал мне в спину, подгонял не хуже плетей сурового надсмотрщика, заставлял идти и идти вперед.

Как можно дальше, как можно быстрее.

Три дня я ночевала, спрятавшись в кустах возле дороги, — в лес заходить было тоже страшно. Подстеленный на землю лапник почти не спасал от холода и состояние мое с каждым днем ухудшалось.

Нос полностью заложило, да так, что даже изнутри давление чувствовалось, я непрерывно чихала, кашляла, глаза слезились. Меня лихорадило — то в жар бросало до испарины, то буквально стучала зубами от озноба. Болела грудь, голова, горло, болело все тело от быстрой непрерывной ходьбы и нескончаемого напряжения.

Шла я по дороге, но постоянно прислушивалась, готовясь каждую минуту спрятаться на обочине. Скрип тележных колес, а уж тем более топот копыт разносятся далеко, и мне удавалось ни с кем по пути не встретиться. Успевала вовремя укрыться в густой зелени. Пару раз заходила в деревни, покупала жесткий черный хлеб и ноздреватый мягкий сыр, и продолжала идти дальше.

Безумно хотелось поесть горячей сытной похлебки или хотя бы взвар выпить, но соваться на постоялые дворы, в придорожные трактиры я тоже боялась. Там меня будут искать в первую очередь. Попасться после всех приложенных для побега усилий из-за какого-то ужина было не просто глупо, ужасно обидно.

В этой деревушке я остановилась, когда поняла: еще немного и рухну замертво. Нескончаемый кашель раздирал грудь настолько сильно, что стоило опасаться воспаления легких или пневмонии. А вылечить их здесь без антибиотиков, без нормальных врачей просто нереально.

Умирать, пусть и на свободе, не доставив барону с падчерицей никакого удовольствия, все равно не хотелось.

Одинокая старушка, в домик которой я попросилась на постой, излишней добротой и состраданием к ближнему не страдала. Пришлось отдать ей почти все свои деньги, — и те, что мне Марта вернула, и те, что я еще готовясь к побегу заранее в корсаж припрятала. Но и отплатила мне хозяйка честно, сполна: кормила, топила печь — иначе у меня согреться не получалось, заваривала травы, что я успела собрать по дороге.

В общем, как умела заботилась за монетки полученные.

К счастью, простуда не перешла во что-то более серьезное, удалось вылечиться. Я хотела еще несколько дней провести в этой безопасной, стоящей на отшибе деревушке, окончательно окрепнуть, а заодно и немного заработать. Хотя бы на небольшой запас продуктов, прежде, чем снова в путь двинуться.

Но мерзкая баба вместо оплаты приготовленных мазей и настоев решила обвинить меня в колдовстве!

— Вяжите ее, люди добрые, тащите к храмовникам! — орет, надрывается противная гадина, — раз у нее грамоты травницы нет, точно ведьма!

Какая же она дрянь! Чтобы сэкономить несколько монет, готова меня на смерть послать! Ведь ясли попал к храмовникам — обратно не выберешься, из их подвалов одна дорога — прямиком на костер, без вариантов. И у меня действительно нет разрешения травницы. Думала, в таком захолустье можно и без него обойтись, кто же знал, что нарвусь на такую вот стерву противную.

— Не торопись Агла, — гудит гулким, как шмелиное жужжание басом один из мужиков. Всего за несколько минут вокруг нас уже целая толпа собралась, привлеченная воплями картофеленосой тетки, — такие дела староста должен решать. Надо к нему вести ведьму.

Ну вот, меня уже все здесь в преступницы записали, хватило всего одного голословно, но громкого обвинения.

Влипла — просто замечательно! И нарочно захочешь, не получится!

Подворье старосты выделяется чуть большей основательностью и добротностью. Но в целом, — все та же грязь, беднота и общее ощущение какой-то обреченной безысходности. Глава деревушки смотрит на меня тоскливым взглядом выгнанной на улицу собаки и чешет редкую рыжеватую бороденку. Я почти вижу его мысли, крупными буквами на сморщенном лбу написанные.

Передать храмовникам — сразу возникнут вопросы: почто ведьму в деревне приютили? Всех жителей начнут шерстить, допрашивать в поисках помощников-пособников, да и сам староста по шапке за недогляд получит. Это в лучшем случае.

О худшем ему и думать не хочется, — скоры на расправу храмовники.

Но и скрыть такое обвинение не получится, еще хуже выйдет.

Подставила противная баба не только меня, всю деревню сразу из-за собственной жадности!

Староста молчит, не торопясь принимать решение, сердце у меня в груди бьет тревожным набатным колоколом, отсчитывая мгновения до приговора. По спине текут, заставляя неприятно прилипать одежду, холодные струйки пота. Мне опять страшно, нестерпимо.

Только не к храмовникам!

— Может просто прикопаем ведьму по-тихому? — гудит все тот же мужик со шмелиным басом…

* * *

— Может просто присыпаем ведьму по-тихому? — гудит все тот же мужик с шмелиным басом и староста обрадовано вздергивает голову. Ему эта идея определенно очень нравится.

Да чтоб тебя! Лучше уж тогда к храмовникам, может по дороге шанс сбежать представится. Я уже столько раз смерть в самый последний момент с носом оставляла, — скоро в привычку войдет. Не слишком хорошую и безопасную, но кто мое мнение спрашивает?

Оно и сейчас никого не интересует. Мерзкая баба довольно кивает, — ей любой вариант подходит, лишь бы деньги не отдавать. Односельчане поддерживают предложение согласным гулом и криками. Оно всех, абсолютно всех полностью устраивает.

Кроме меня, разумеется.

— Я могу доказать, что все, сделанное мной безопасно! — стараюсь говорить твердо, уверенно, глядя прямо в глаза старосты, — давайте на себя все намажу для проверки? Сами увидите!

— Тьфу! — Агла со всей силы дергает меня за волосы, так что слезы из глаз катятся, и, развернув таким образом, смачно плюет прямо в меня. В лицо целясь. Хоть и не попадает, успеваю наклонить голову, до ужаса, до тошноты противно, — врет она все, поганая! Бей ведьму проклятую!

— За дураков нас держит!

— Все знают, на них собственное колдовство не действует!

— Нечисть — она коварная, так и норовит честным людям головы замутить!

— Сжечь проклятую! Прямо сейчас, пока ничего худого не наделала!

— Сжечь! Убить! Колом ее, осиновым! — тяжелым злымгулом отзывается толпа, готовая прямо сейчас меня в клочки растерзать.

То справа, то слева, — не успеваю отшатываться, сыплются тычки, удары, ненавидящие выкрики. Затравленно оглядываюсь. Со всех сторон плотной жадной стеной стоят не люди — озверелые бешеные твари. С искаженными ненавистью и фанатизмом мордами, с раззявленными в крике пастями, с глазами — бешеными, ничего не соображающими.

Еще секунда, одно слово, неосторожное движение и они на меня набросятся!

Мне и самой сейчас хочется завыть, кинуться вперед, не разбирая дороги, кусаться, царапаться, отбиваясь. Спасать свою жизнь — немедленно! Общая аура толпы действует мороком, давит к земле, туманит голову нестерпимой волной ненависти.

Я тоже их ненавижу! Всех, сразу!

Но…это не мои чувства!

С силой щипаю себя за руку, не помогает. Даю себе хлесткую звонкую пощечину…

Толпа удивленно замирает, стихает, пораженная моим неожиданным поведением. У меня же словно мозги прочищаются. Боль отрезвляет от безумного тумана-морока, снова соображать получается. Но надо думать быстро, очень быстро, пока они не опомнились. Искать пусть даже не выход, — повод для отсрочки расправы, повод для промедления.

Моя попытка оправдаться привела к совершенно обратному результату, почему-то взбесила сельчан, окончательно в моей виновности уверила. Ну откуда мне было знать, что на ведьм их колдовство не действует, я вообще в них никогда не верила! Предложить испробовать на ком-нибудь другом?

Ага, добровольцы так в очередь и выстроились!

Отказаться от денег? Их все равно отдавать не собираются, распаленную толпу такой мелочью успокоить не удастся.

Что же делать? Что можно придумать для спасения? Я теряю драгоценные мгновения в бесплодных усилиях, а сельчане тем временем приходят в себя, ярятся, бесятся еще сильнее! Несколько крепких мужиков хватают, выкручивают руки так, что ни вздохнуть, ни двинуться. Агла снова вцепляется мне в волосы, со всех сторон сыплются удары, кто-то выхватывает острый дрын из забора…

Еще секунда и меня забьют до смерти!

— Я хочу покаяться храмовникам! — кричу, надрывая горло в мгновенном озарении, — вы должны отвести меня к ним! Обязаны! Иначе будете прокляты!

Не знаю, что они там и насколько обязаны, — ляпнула от безысходности, но на сельчан мой вопль действует отрезвляюще. Словно ушат холодной воды на голову. Все затихают, смотрят вопросительно на старосту. У того опять на лице тоска-печаль, грусть вселенская. Но меня ими больше не разжалобить.

— Придется вести, — тяжело вздыхает глава деревни, — деваться некуда.

Я снова не понимаю, какой же крючок интуитивно задействовала, но облегченно вздыхаю. Самосуд отменяется.

Временно.

И меня почти всем составом селения — никто не хочет пропустить такое интересное зрелище, ведут к храмовникам…

* * *

Далеко утащить меня не успевают. Да что там, даже связать толком, хотя вообще непонятно, зачем это понадобилось. Куда я из такой толпы, посреди деревни денусь?

— Я могу проверить, вредны ли ее настойки, — вроде бы не очень громкий голос сзади перекрывает суету вокруг. Есть в нем какая-то скрытая сила и странноватое металлическое скрежетание.

Мы все резко, словно по команде, оборачиваемся.

У ограды двора старосты стоит… вот даже не знаю, как его назвать. Мужчина? Старик? Непонятно…

Густые, седые как лунь волосы перевязаны за спиной кожаным ремешком. На лице — глубокие морщины острыми рельефными линиями-бороздами. Но длинный рваный шрам от виска к уголку рта даже на их фоне выделяется. Он заставляет губы незнакомца постоянно кривиться в неприятной едкой ухмылке, уродует и без того грубоватую, резко вырубленную физиономию.

Но при этом глаза у мужчины смотрят по-молодому остро и внимательно. И держится он прямо, не сгибаясь. Уверенно так, по хозяйски.

Одет в простую добротную темную куртку и штаны, на поясе, — неожиданно, меч и набор метательных ножей. Если бы не возраст, не морщины, не сухая кожа с темными пятнами, не седина, его можно было бы принять за солдата-наемника.

А так… непонятно. Кто он и что ему надо.

— Я могу проверить сделанные ведьмой снадобья, — повторяет странный старик свое предложение. Кривится совсем уж неприятно и добавляет, — обойдемся без храмовников.

— А ты кто таков будешь? С чего мы должны тебе верить? — первой влезает противная Агла, ей опять больше всех надо.

Вот уже понятно ведь, что платить мне не придется, а все равно усиленно старается обвинить, угробить, просто из чистой вредности. До чего же злющая баба мне встретилась!

Сельчане вроде и поддерживают свою заводилу, но негромко так, осторожно. Не нравится им пришелец своей непонятностью, внушает опасения. Их много, он — один, могут числом задавить, и все же теряются, робеют, как безродные шавки перед волком.

— Ты прости, мил-человек, — предельно вежливо возражает староста, — ведьму лучше бы отправить к людям знающим. Она сама такое желание изъявила.

— Дура-девка! — безапелляционно заявляет старик, — сама не понимает, куда лезет. Давайте сюда ее варево!

Глава деревни непроизвольно дергается выполнить приказание и тут же, вспомнив о собственном авторитете, останавливается. Причем заметно, что с большим усилием это делает.

— Нет уж, мы лучше к храмовникам!

Незнакомец пренебрежительно хмыкает, поднимает руку. Несколько секунд мне кажется, что сейчас он схватится за меч, но вместо этого распахивает куртку. Слева под ней, прямо напротив сердца, приколот к рубахе крупный, издали заметный знак. Знакомый.

Яркие языки пламени на раскрытой ладони — символ храмовников!

Только почему-то огонь не кроваво-алый, так любимый служителями, а нежно бирюзовый.

Какой-то другой ранг в их иерархии?

— Я дипломированный целитель, с грамотой, — продолжает добивать сельчан старик, хотя это уже не требуется. Одного знака с лихвой хватает, не опомнятся до вечера, — вы моему суждению не верите?

После таким образом поставленного вопроса мои настойки и маску ему несут почти бегом, без промедления. А я не понимаю, радоваться мне или еще больше тревожиться. Не привыкла я ожидать от людей в этом мире ничего хорошего, как попала, так сплошные беды на голову и валятся.

И как он вообще проверять мои снадобья собирается?

Мазать, пить, нюхать, на язык пробовать?

Все оказывается проще и страшнее. Старик подносит руку по очереди к каждой склянке и я вижу, как ее окутывает легкая полупрозрачная дымка. Точно такая же, как с пальцев Арлетты плыла в мою сторону. Только у незнакомца она не темная, а бирюзовая, под цвет пламени на храмовничьем знаке.

И, самое главное, никто, кроме меня ее не видит, не удивляется! И странный мужчина воспринимает это как должное. Сначала проверяет своими дымчатыми нитями, потом демонстративно подносит настойки к носу и вроде как нюхает.

Но я-то вижу, просто притворяется!

Он ловит мой ошеломленно застывший взгляд, недобро зыркает в ответ и скрежещет своим неприятным, словно несмазанные шестеренки голосом:

— Лекарства чистые, вреда в них нет! И даже пользы самая малость имеется, — хмыкает с нескрываемым пренебрежением.

Несмотря на всю серьезность ситуации и вроде бы оправдательный приговор мне становится очень обидно. Чего этот дед наговаривает, очень полезные у меня настоечки! Если их не магией своей щупать, а на лицо мазать!

И как интересно получается: храмовники ведьм жгут, а сами тем же самым колдовством балуются. Только никто не видит, не понимает… кроме меня!

И незнакомец мое внимание явно заметил!

— Девка поедет со мной! — бросает старик не терпящим возражения тоном и снова буравит меня ехидным внимательным взглядом, словно ожидает, что я тотчас же начну спорить.

Может и хотела бы, да какой смысл: селяне живо свяжут и передадут, как тючок упакованной. Сейчас они пока отходят от удивления, — уверились ведь заранее в моей виновности.

А тут… неожиданность.

Приходится идти за своим то ли спасителем, то ли будущим губителем к его повозке с привязанной у ограды лошадью. Больше всего в этом мире, кроме мужа, естественно, я боюсь магов и храмовников. А здесь сразу два в одном на мою голову!

И этому старику жизненные силы намного больше, чем Арлетте требуются.