Часть 8. Юлия Рудышина. Чародейка

Весна пришла в волшебный лес. А вместе с ней — раненый рыцарь, которого выходила чародейка, что живет посреди чащи. Но и сама она заколдована, и самой ей спасение нужно. Только истинная любовь разрушит злые чары карлика-горбуна, только истинная любовь вернет чародейке красоту и молодость.

Весна приходила неспешно. Тихой поступью шла она по снегу талому, сбивала с деревьев шапки белоснежные, пускала по реке мерзлые ягоды, где уже лед ломался, птиц зазывала из дальних южных стран, зверей выманивала из берлог, выглядывала издалека ветра восточные, обещая им раздолье да свободу… И лес, где чародейка Стефания жила, стряхивал с себя холод и грезу ледяную, пробуждался. А из подтаявших сугробов пробивались бархатные стрелы первоцветов.

Домик ведьмин стоял в чаще глухой и непролазной, туда не каждый охотник забредет, а ближайшее селение у реки раскинулось. И хоть знали люди, что в лесу чародейка поселилась, которая может от хвори спасти или с урожаем помочь, а не шибко спешили к ней. Боялись.

И правильно делали.

Стефания бросила быстрый взгляд в ведро с кристально-чистой талой водой, провела рукой над ним — и гладь зеркальная засеребрилась. А там, в дрожащих отражениях изменчивых, появилась конопатая да мордатая девка-толстуха. С короткими рыжими волосами, под косынку упрятанными, с рябым лицом — простоватым и дурным, словно глупа ведьма или вовсе безумна. Губы мясистые, нос картошкой, глаза маленькие, узкие, серые как небо зимнее, ресниц да бровей неет почти. Но привыкла уж Стефания к этому лицу за три зимы, что провела в лесу волшебном.

Привыкла и другого не хотела.

Зато не отыщет ее никто. А и найдет — нипочем не узнает в этой страхолюдине королевскую чародейку Стефанию Красное Пламя. Ни облик свой прежний чародейка помнить не хотела, ни жизнь прошлую.

Была она прежде тонка станом, изящна, словно молодое ивовое деревце, с узкими запястьями и тонкими длинными пальцами. Высокая, с благородной осанкой. Глаза — фиалковые, словно волшебные чароиты, которые в Самоцветных горах находят, губы — алые маки, а волосы шелковистые, до самых пят, огненно-золотые. Любила их Стефания укладывать короной вокруг головы, украшая живыми цветами и яркими лентами…

Да прошло то время. И все тропки к нему травой поросли.

Вздохнула она тяжело и ударила по отражению, которое показало ей на миг истинный облик — прекрасный и чарующий.

Сама она этот путь выбрала. Сама ушла из королевского замка. И не о чем больше жалеть.

И виной всему — тварь злобная, которая власть взяла. Советник новый королевский оказался сластолюбцем, а был он кривой да страшный горбун. Не стерпела чародейка, когда властитель приказал ей стать женой уродцу этому да не поздней летнего равноденствия.

Вот и сбежала. Пути-дороги за собой запутала, нить обрезала, порешив прочь уйти и от королевского замка, и от злобного советника с его темными мыслями… от всего, что прежде было ее жизнью.

И здесь, в чаще глухой да дикой, училась она жить заново. Вот только не думала, что проклятие, брошенное ей вслед злобным уродцем, окажется столь сильно — пожелал он, чтобы никому Стефания гордая не досталась, чтобы всю жизнь прожила она одинокая…

Но любое проклятие снять можно. И чародейка знала, как с тьмою управиться. Да только… кто ж ее, такую страхолюдину, полюбит чистой да верной любовью?

И нужно ли ей это?

Жить в одиночестве посреди леса волшебного, наслаждаясь ароматами трав диких, еловым сумраком и свежестью рощ — что могло быть лучше?..

Так и жила чародейка, ни о чем не жалея, ничего не желая, и лишь иногда снились ей странные сны запретные, в которых мчалась она по пустошам вересковым на белом скакуне за спиной у рыцаря, лица которого никогда не видела. Прерывался сон, едва поворачивался к ней всадник.

***

Но аккурат по весне оказался у порога лесной хижины рыцарь благородный. Одежда — бархат узорчатый, кафтан дорогой, пояс богатый… И в ножнах меч с драгоценным камнем в навершии. Рубин кровавый… Как капли, проступившие на рубахе белоснежной.

Огляделась по сторонам ведьма, но следов больше у хижины не было. Послушала ветер, птиц, дерево, что росло у крыльца — все в один голос твердили, что пришел благородный один.

За помощью.

Шел он из последних сил, и каким чудом только добрался? Может, какое снадобье помогло… Раны ему нанесли оружием колдовским, и лекарь замковый не справился. Вот кто-то и посоветовал Стефанию искать. Мол, скрылась в лесах чародейка, но ежели чист ты сердцем и искренне просишь помощи — то найдешь ее. Завсегда она помогала, и сейчас не откажет.

Хмыкнула Стефания невесело, выслушав, что ветер сказал. Не понравилось ей, что в замке знают, где искать ее, пусть и не найдет дорогу злой и настырный хитрец-советник. Да, тропинки тут зачарованные, не каждый пройти сумеет. Но если этот вельможа смог — знать, должна Стефания помочь. Сам лес привел его к ней.

Мелькнула непрошенная мысль — может, рыцарь этот и от заклятия избавит?.. Духи лесные ей давно твердили — нужно верить, что проклятие не навечно, что однажды на пороге ее хижины судьба окажется.

Нахмурилась чародейка грозно, прогоняя мысли непрошенные. О проклятии своем она не любила вспоминать, не верила, что избавится от него. Ну кто в здравом уме полюбит всем сердцем кривую да косую девку, толстую что бочка? И ещё она должна в ответ полюбить. Вот смех-то один! Стефания, когда при замке жила да ведовством занималась, ни единого разу не ответила никому взаимностью. Ледяное у нее сердце, железными обручами оковано, каменное. Рубин у нее вместо сердца… Как же она, такая злая да равнодушная к людям, полюбить сможет?

Проклятие это не стало ли наказанием за ее жестокость?.. Брошенные в нужный час злые слова советника-горбуна попали в цель.

Вздохнула тяжело Стефания и потащила благородного рыцаря в свой дом, поближе к печи, исходящей жаром. Парень совсем заледенел, пока по лесу к ней добирался, крови много потерял… Кто ж ранил его? Неважно. Главное, как спасти…

Коль лес привел его к порогу Стефании, знать, чародейка обязана его с того света вытащить. Иначе лес ей помогать перестанет. Все тропы раскроются, все дороги видны будут, исчезнет колдовская завеса туманная. А выходить к людям чародейке не хотелось. Нравилась ей такая вот жизнь — с духами лесными да зверьем диким. Одинокая да вольная.

Парень молодой оказался, красивый. Золото волос сияло ярко, кожа гладкая, сам статный… И сердце чародейки колотилось пойманной в силки птицей… Вздохнула тяжело Стефания и отправилась готовить лечебные мази и отвары из трав колдовских — горицвета и болиголова, огнеца, что цветет на склонах гор раз в семь лет. Его собирать тяжело, только умелые целители справляются… Запахло горько да неприятно, огнец сам по себее дает такой дух зловонный, а еще щепотка полыни и болиголова листья — настойка терпкая выйдет, должна помочь хворь прогнать, а мази помогут раны заживить…

Благородный застонал на своей лежанке под окном, забился, словно в припадке падучей, а еще, видать, лихорадка его мучила.

Так и есть. Обернулась чародейка, а девка-лихоманка сидит у печи, хихикает. Страшная, горбатая, всклокоченная, с длинным носом, из которого слизь течет, с длинными губами да кожей в язвах. Замахнулась на нее Стефания метелкой горных и долинных трав — вереском да полынью. Брызнула заговоренной водой. Забормотала слова заклятые, запела, заголосила, прогоняя лихорадку… Топала да кричала, трясла руками, камнями швырялась и травами. А та испугалась, зашипела, запрыгала, плюнула в Стефанию, да не попала. И исчезла, только лужа зеленой слизи и осталась от нее. А в том месте, куда капнула слюна зловонная, дымились половицы, словно уголья огненные прожгли их.

А благородный ровнее задышал.

Стефания избавила его от одежды, промыла рану — вся грудь разорвана… будто когтями медвежьими драли его. Глубокие порезы, страшные, черная кровь по краям запеклась, воспалилось все… Шрамы останутся. Но это ничего, шрамы только украсят благородного.

И принялась Стефания шептать заклятия свои да мазать раны рыцарю, вливать в приоткрытый рот его настойку… До вечера провозилась. А как лунный свет скользнул в окошко, рассыпавшись на цветных половиках серебром, перестал хрипеть и стонать раненый. Уснул спокойно.

А Стефания вытерла пот со лба, протянула к месяцу уставшие руки, наполняя себя силой лунной ночи. Тяжко было в этот раз, но все ещё сильна она, все еще может вывести душу с мертвой стороны, вернуть к жизни.

***

— Скажи, почему ты одна тут живешь? — спросил благородный, когда уже на поправку шел.

Звали его Ярлондом, и был он сыном одного из тех лордов, которые много лет назад на Север с королем ходили… После того вернулись воины богатыми — удачный улов оказался, покорили они далекие земли, но привезли с собой не только меха, оружие и драгоценности… Некоторые нашли жен на далеком холодном Севере, и были эти девы белокожи и светловолосы, с ледяными хрустальными глазами и такими же сердцами. Многие из них погибли от тоски по своим родным краям, не выдержав жизни на чужбине. Так и мать Ярлонда — истаяла будто снежинка, но успела родить сына и дочь своему мужу. И был Ярлонд голубоглаз и беловолос, весь в мать. Только смотрел он как-то странно — не моргал почти, и глаза казались кусочками льда, такие же безразличные и пустые. Словно жил в Ярлонде Север дикий, словно мела в его взгляде метель, вьюга кружила.

От вопросов его ведьма сначала отмахивалась, не знала, как и говорить с ним — когда от одного взгляда на него, от одного звука бархатистого голоса ее в дрожь кидало. Духи лесные, что приходили на крыльцо ее с травами да цветами для отваров, посмеивались — мол, влюбилась наша чародейка, наконец-то влюбилась! Она ярилась, прогоняла прозрачные тени, шипела змеей — мол, никогда и ни за что не полюбит никого, так и будет жить в чаще, подальше от людских глаз. Но сердцу не прикажешь. И как только останавливался взгляд ее на лице лорда, так и замирало сердце глупое, а потом билось сильно, вот-вот из груди выскочит.

По ночам уходить стала ведьма к лесному озеру, скрытому от глаз непролазными колючими кустами шиповника. Не хотела, чтобы слышал Ялронд, как воет она лунными ночами, как жутко ей, когда смотрит она на толстые пальцы свои да неуклюжие руки, как страшно ненароком ловить в отражениях рябое толстое лицо с узкими щелками бесцветных глаз да торчащие соломой патлы.

Добрела из последних сил до берега Стефания, села на поваленный ствол дерева, стянула дрожащей рукой платок, уставилась в гладь озерную, а по щекам слезы непрошеные покатились. Захотелось стереть с кожи рябые пятна, вырвать жесткие волосы, снять кожу, как водяные чудища из северных сказок, освободить себя настоящую.

Духи лесные тут как тут — стоят у березок зелеными тенями, плещутся на том берегу дикими птицами, дрожат туманом белесым над синей водой… Весна давно взяла власть над лесом, позеленила все, цветами поляны усыпала, деревья уже стояли с нарядной свежей листвой… Все время духи рядом с ней, ведьмой лесной, страшилищем. И зачем только лес привел к ее порогу Ярлонда? Жила ведь прежде, горя не знала… И пусть иногда мечтала снять проклятие, а все ж могла с тоской-кручиной смириться. А теперь что? Уйдет скоро, навсегда забудет о ней…

Вдруг шаги позади послышались, трава зашелестела.

— Здесь ты? — спросил Ялронд.

Он впервые с лежанки встал, да ещё и сам так далеко пошел — неужто лес его вел? И чародейка вскинулась, боясь, что упадет он, не выдержит слабое тело, раны-то страшенные были. Едва выходила она Ялронда, думала уже, отлетит душа к предкам.

— Здесь… — эхом отозвалась ведьма, и голос ее показался в волшебной тишине скрипучим да хриплым — не то ворона каркает, не то старый пень кряхтит. Обернулась, вытерев слезы.

Как-то странно шел к ней Ярлонд. Широко раскрыв глаза, ступал он медленно и неуверенно. Шаги были мелкие, словно… словно не видел он ничего и не знал, где чародейка, лишь на голос ее шел.

— Ярлонд, ты что же это, совсем ничего не видишь? — спросила тихо Стефания, а потом вскочила и побежала к нему, взяла за руку, помогла дойти до поваленного дерева.

Ярлонд осторожно опустился на ствол, провел рукой по шершавой мертвой коре, сглотнул тяжело, словно увечье это хотел сохранить в тайне. Не желал даже себе признаваться, что слепец, все надеялся, видать, что прозреет… Как же это воину, лорду короля, да и не видеть ничего, во мраке жить? Как он в походы ходить будет, в турнирах участвовать?.. Что же теперь, калекою у очага сидеть да только слушать о чужих победах и подвигах?.. Скривилось лицо Ярлонда от злости, кулаком ударил он по стволу, застонал глухо. А на лице такая обреченность, такой страх… и ужас, всепоглощающий, жуткий.

— Лучше бы я умер от ран этих, — наконец, отозвался он, незряче глядя перед собой. На скулах желваки заходили, губы были сжаты, и он не говорил — шипел сквозь стиснутые зубы, плевался словами, будто змея — ядом.

Духи зелеными тенями обступили его, жалостливо смотрели изумрудными глазами, тонкими руками-веточками гладили по широким плечам. Он вздрогнул, видать, решив, что это Стефания его жалеет или ветер налетел. Но ничего не спросил.

— Не лучше, — жестко ответила ведьма, сжав недовольно губы.

Это что же, решил он против воли духов пойти? Те духов, что провели его запутанными тропинками, кои ни один человек не узнает без их помощи? Против силы самой Стефании, которая за него с темными духами да лихоманкой билась, плела нить его жизни…

— Не лучше, слышишь? Если духи решили, что тебе жить нужно — не смей воле их перечить! Иначе порвешь полотно судьбы, и кто знает, чем она накажет?.. Будешь бродить потом по лабиринтам тьмы всю вечность, что тебе уготована! Злые духи не дремлют, вмиг утащат в бездну, коли будешь говорить так! Не смей, Ярлонд!

И столько ярости и злости было в ее голосе, столько отчаяния — будто уже в этот миг теряла она Ярлонда, уходил он темными дорогами в пекельную бездну, где навеки станет пленником злых духов. Приблизилась к нему Стефания, глядя в холод его морозных глаз, и стало ей ещё горше, чем прежде. Не любви теперь она хотела, а всего лишь чтобы радоваться мог он этой жизни, чтобы — пусть и уйдет от нее! — а мог жить так, как ему хочется! Пусть даже не увидит она его больше никогда.

Что толку, если он, увечный, будет подле нее на привязи, как пес цепной, сидеть?.. Зачем ей приковывать к себе того, кто тоской мучится, кому жизнь не мила… кто хочет увидеть солнце и лес, и красоту людскую. А и прозреет он, живя с ней, чародейкой проклятой? И что увидит — страшилище лесное!

Слезы горячие потекли по щекам с новой силой, но беззвучные, чтобы не испугать, не оттолкнуть Ярлонда. У него свое горе, горше, чем ее. И не будет Стефания жизнь ему портить. И зрение вернет. Знает она одно средство… Пусть и опасно то колдовство, а нужно помочь лорду.

— Не мила мне жизнь теперь, — тихо ответил Ярлонд и протянул руку к Стефании. — И зря ты меня спасла. Даже тебе я обуза.

— Не говори так! — метнулась она к нему, села прямо на землю у его ног, положила голову на колени Ялронда, ласково руку погладила.

Ярлонд грустно усмехнулся, провел ладонью по ее лицу, очерчивая, потом коснулся жестких волос. Его прикосновения были нежными, изучающими. Стефания только вздохнула тяжело. Никогда он ее не полюбит. Но она все едино его спасет.

А потом прогонит. Или сама уйдет, чтобы он не увидел ее лица, уродства ее.

***

Весной, когда люди танцуют и веселятся возле костров, встречая тепло и солнце, прославляя их гуляньями да выбирая пару, наступает самая чародейская ночь в году. Этой ночью приоткрываются двери в волшебный мир духов, и если не боишься, то можно попасть на колдовские поляны иного мира, чтобы нарвать там трав для зелья. Зелье это, говорят, может исполнить любое желание, спасти от смерти, причаровать любимого… Все может чар-зелье. Но только сильная ведьма способна сорвать травы заговоренные и пройти все испытания этой ночи, справившись с темными духами, что охраняют поляны иного мира. И только смелым дано пройти этот путь.

Когда упала черной шалью на ели и сосны темная травневая ночь, выскользнула ведьма из дома, перед тем опоив сонным зельем Ялронда, чтобы не пошел он за ней, не увязался. Людям на тропе духов делать нечего, опасно им по ней ходить — заведут-погубят, навеки останется потом человек бродить в тумане багровом, что стелется среди черных скал и бездонных ущелий.

Сама же Стефания прошла к колдовским полянам быстро — за три удара сердца. В том мире время иначе течет, день за год может разменяться… Увидела, как расступился туман, как показались поляны зеленые с цветами огненными и травами черными, а над ними узрела и стражей жутких, с рогами да копытами. Вой страшный раздался над поляною, цветы, похожие на лесные колокольчики, сомкнули венчики, и стеклянный звон во мраке послышался.

Чародейка прошептала заговоренные слова, острым ножом порезала ладонь, напоив черные травы иного мира своей кровью, отдав дань ему. Слабость тут же охватила ее, но из последних сил подошла она к духам — их тоже одарила своей кровью. Знала — платою станет бессилье. Несколько лун не сможет она колдовать. Но готова была отдать свою силу, лишь бы спасти Ярлонда. Ведь кому нужен слепой воин?..

Напившись крови и силы чародейки, отступили духи, дали ей пройти к чар-зелью. Алыми звездочками дрожали цветы среди трав черных, вспыхивая во тьме и тут же исчезая, а потому нужно было ещё успевать собирать травы, пока они горят-сверкают. Обжигая руки, срывала Стефания звездочки волшебные и в платок складывала. Когда показалось оранжевое зарево над головой — поняла, что пора уходить.

Духи молча смотрели ей вслед, раскрывались огненные венчики колокольчиков, таинственно шумели травы и о чем-то волшебном пел ветер иного мира.

А в хижине спал крепким сном Ялронд и даже не знал, чем ради него пожертвовала ведьма.

К утру зелье было готово. Помешивая в котелке отвар, улыбалась Стефания, и даже бессилие не пугало ее. Было почему-то радостно на душе. Хотелось верить, что духи лесные потом защитят, не оставят ее. А там и лето скоро наступит, три луны быстро минут, вернется сила колдовская… Главное, чтобы проклятый советник короля не нашел Стефанию, пока будет она слаба, пока будет простым человеком…

— Выпей, — прошептала она, склонившись над проснувшимся Ярлондом.

Он покорно принял из ее рук чарку и пригубил горькое зелье. Он доверял ведьме во всем.

Стефания смотрела, как пьет он свое лекарство, и улыбалась. А когда поняла, что все удалось, вскочила с лавки и бросилась прочь, чтобы в чаще переждать, пока уйдет Ярлонд. Знала — как только вернется к нему зрение, возьмет он свой меч и снова отправится к королю.

Быстро бежала по свежей росистой траве ведьма, а все же догнал ее Ярлонд. Испуганно замерла она, вжав голову в плечи и отводя уродливое лицо, пока сильные руки Ярлонда держали ее. Плакала, понимая, что теперь он будет смотреть на нее с отвращением. И зачем только помчался за ней? Почему не ушел сразу?

— Что с тобой, Стефания? — спросил Ярлонд.

Она не решалась поднять взгляд, потом зажмурилась. Слезы пекли, горькими каплями стекали по лицу, соленая влага ощущалась на губах… А потом она почувствовала, что Ярлонд стирает ее слезы своими пальцами, пьет их мягкими теплыми губами, целует ее нежно, и от этого хочется ведьме взлететь и парить над лесом от счастья.

Но что же это? Почему он не оттолкнул ее в ужасе? Почему так ласково говорит с ней? Она не могла разобрать слов, будто оглохла, и не видела его — будто ослепла…

— Не плачь, ну что же ты… — донесся до Стефании нежный голос его.

Отвела чародейка волосы от лица и посмотрела на Ярлонда. Его голубые, как весеннее небо глаза больше не таили в себе холод зимнего дня, там больше не кружили метели. И он смотрел на ведьму с… любовью?..

Стефания дернулась в его руках, но он держал крепко.

— Не отпущу.

— Я же страшилище… как же так… — прошептала она и вдруг заметила, какая тонка и хрупка рука ее, что лежит на груди Ярлонда. Вскрикнула, прикрыла второй рукой рот, попыталась оглядеть себя… Тонкая и высокая, худая, как и раньше… с длинными рыжеватыми волосами, что сейчас окутывали ее плащом… Она снова была красивой!

— Твои волосы выросли, — улыбнулся он, проведя по шелковистой пряди, пропустив ее между пальцами… — Странно…

— Это не странно, это чудесно! — засмеялась Стефания, целуя возлюбленного и понимая, что проклятие развеялось. — Это чудесно!

— Ты меня спасла, — прошептал он. — Я никогда не отпущу тебя. Я заберу тебя в свой замок, и ты станешь моей женой… Слышишь, Стефания?

— Да, да, да… Я стану твоей женой…

Вспомнился жуткий горбун-советник, его преследования, проклятие… Но ведь теперь с ней рядом Ярлонд? И он защитит ее? Стефания в это верила. Она не могла не верить.