Глава 23. Вгляжусь в тебя, как в зеркало

Герман

— …Ну не скажи. Даже один человек способен устроить глобальный катаклизм, если подойти к делу с умом. — После обсуждения нейронок разговор неожиданно скатился в профессиональную сферу Германа, и его понесло, как соломинку водопадом. — Вот взять, к примеру, обрушение финансового рынка в 2010 году, знаменитый Flash Crash. Помнишь такой?

— Это примерно как спросить у тебя, помнишь ли ты, какой фурор недавно произвела расшифровка генома денисовца, — улыбнулась Юля, поправляя за ухо непослушный локон.

— А кто такой «денисовец» и кому нужен его геном?

— Я же говорю! Это ещё один вид человека. Денисовцы и неандертальцы жили в далёкие времена с нашими предками. И, как следует из их геномов, «жили» они с Homo sapience во всех смыслах этого слова. Но мы говорили о твоём обрушении. — Она раскрыла ладошку в жесте «теперь твоя очередь».

— Это было не моё обрушение, — открестился Летов и поймал ладошку, которая нагло нарушила невидимый экватор между ними, вторгаясь на его половину стола. Сама виновата. — Представь себе: один-единственный человек на десять минут обрушил индекс Доу Джонса на тысячу пунктов. Представляешь, что это такое?

Собеседница помотала головой и попыталась высвободить руку из захвата, чем напомнила о себе. Герман свою добычу так просто не отдаёт. Руки сами собой начали массировать тонкие пальчики, расслабляя жертву.

— Доу Джонс — это индекс состояния цен на акции тридцати самых-самых устойчивых компаний. Обычное его суточное колебание составляет два-три процента, изредка — пять. А тут падение на девять процентов всего за десять минут. Трейдеры в панике. Инвестиционный мир напрягся, содрогнулся и рухнул. Парень — рядовой британский трейдер, индус по происхождению. Тихонечко сидя за компьютером в доме родителей, он заработал на этом падении пятьдесят лимонов зелёными. Общие потери от его аферы по миру составили триллион.

— Ничего себе, у вас страсти горят! — Юлина рука расслабилась. Взгляд тоже стал мягче. — Готовый сюжет для блокбастера!

На душе было хорошо, и сердце разгоняло тихий восторг по телу.

— Он, кстати, за свои махинации заработал сто тридцать восемь лет тюремного заключения.

— Ого!

— …А отделался годом домашнего.

— Это как?

— Согласился работать на правительство, вылавливать мошенников в финансовой сфере.

— Но ведь правда как в кино! — Юлин взгляд ласкал восхищением. Герман чувствовал себя фокусником, который вытаскивает зайца из шляпы. Заяц, правда, слегка линялый и погрызенный молью, но с дальних рядов не видно. — А как ему это удалось?

— Знаешь, есть такой вариант аутизма — синдром Аспергера? Как у Илона Маска, — небрежно обронил Летов. — С виду обычные сычи, а внутри у-у-у-у… — Он покрутил пальцем над головой. — Гении! — Вернул руку на место, к Юлиной ладошке, и поцеловал ухоженные ноготки в знак извинения за причинённое беспокойство.

— Это биологические предпосылки. Но я спрашивала о технической стороне авантюры. У него же не было волшебной палочки?

— Разумеется. У него был компьютер. С помощью специальных программ, он создавал множество запросов на акции, которые вскоре отменял. А алгоритмы биржи воспринимали их как настоящие, и реагировали падением цен. Вот ты говоришь, люди разучатся думать… Нет, жадность не даст соображалке засохнуть!

Герман прервал фонтан красноречия и бережно поцеловал каждый пальчик.

— Что бы ни сочинил искусственный интеллект, прохиндеи придумают, как нарубить бабла с помощью этого. Чужие потери значения не имеют.

Судя по слегка расфокусированному взгляду, Юля его слушала не слишком внимательно. Но это Летова не расстраивало. Во-первых, девичья ладошка была восхитительно тёплой. И от неё по всему телу, как из целительного источника, по жилам разливалось умиротворение. А во-вторых, Герман говорил это и для себя тоже, неожиданно обнаруживая, казалось бы, банальные, вещи, о которых никогда не задумывался. Как всё красиво складывалось в целостную картину! Эйфория инсайта колотила по нервам, как крохотные молоточки по ксилофону.

— Ну вот взять историю биржевых крахов. Всего три — в двадцатом веке. И уже семь — с двухтысячного года. Новые технологии — новые возможности. Новые схемы. Да, боже мой, кто первым поставил GPT-чаты на профессиональный конвейер? Телефонные мошенники! Их скрипты — чистейший, концентрированный искусственный интеллект. Не-ет, нейронки — лишь очередная палка, которая делает из обезьяны человека.

— Вот что тебе особенно удается, так это убеждать! — Улыбка Юли вышла… многообещающей.

— Профессия обязывает. — Герман вложил в улыбку все свои навыки.

— Тяжело? Обвалы эти?

— Ну как, — хмыкнул он. — Сначала бегаешь по потолку и рвёшь волосы на… — тут он притормозил, — …тестикулах. Потом первый шок проходит, начинаешь соображать. Самое сложное — не принимать решения на потолке. Как правило, они ошибочны.

— Наверное, нужно быть очень сдержанным человеком?

— Выдержка у меня — да… — не без намёка ответил Летов.

— Как у хорошего коньяка? С каждым годом всё насыщенней вкус? — В вопросе Герману послышался второй смысл. Но, возможно, это всего лишь шутки разбушевавшегося либидо.

И даже наверняка.

Но на случай, если ему не почудилось, внизу слегка потяжелело.

— Хотелось бы надеяться. А у тебя в работе что самое главное?

— Как и у тебя — не принимать решения на потолке. Когда очередной «набор» сообщает баллы за экзамен, хочется послать всё к чёртовой матери и пойти работать куда-нибудь продавщицей. — Юля скривилась. — Думаешь: нахрена и, главное, зачем я тратила свои силы, вкладывала время? Душу, между прочим, тоже. Девять месяцев! Это же почти как беременность. От первого закинутого в голову зёрнышка до робких попыток шевелить извилинами. И вот он уже становится похож на человека. А иногда, если два года заниматься, — даже говорить начинает. Вопросы задавать. Думать! И такие глупые ошибки, что хочется спрятать голову в подушку. — Она прикрыла глаза свободной рукой как забралом.

— Но ты же здесь ни при чём?

— Как «ни при чём»? Это же я учила. Не объяснила, не доработала, не проконтролировала.

— Ты и не обязана.

— Посмотрим, как ты заговоришь, когда увидишь баллы Арины, — невесело хмыкнула Юля.

— Всё, что ни случается, случается к лучшему. И не случается тоже к лучшему. — Он прихватил Юлин пальчик зубами. — На чём-то они должны зарабатывать жизненный опыт?

— Какой-то ты неправильный родитель. Ты, конечно, говоришь правильные вещи. На мой взгляд. Но обычно родители так не думают.

— Это потому что я не совсем родитель. Так, серединка на половинку, — признался Летов. — Почти мимо проходил. А ты, в отличие от меня, настоящий педагог. Потому и переживаешь за детей по-настоящему. Хорошо, что желание всё бросить у тебя возникает только один раз в год.

— Ну почему? Ещё каждый раз, когда обнаруживаю, что создатели ЕГЭ в очередной раз его перекособочили! И я понимаю, что ко всей бесконечности материала, который необходимо дать, только что добавилось ещё пара таких же флюсов. Но с этим проще. Я просто беру арбалет, еду в тир и вместо мишеней представлю этих самых людей из ФИПИ, которые думают, что всё, что они насочиняли за последние годы, уже впиталось в головы учеников с молоком матери. Теперь можно добавить ещё несколько теорий и разделов, чтобы им не было слишком легко. Герман, перестань, — она вновь потянула руку Летова на себя.

— Больно?

— При чём тут «больно»? — На лице читалось «да-да, типа, мы тут все не поняли, о чём речь».

— Тогда почему прекратить? — с выражением «да, мы ни-че-го не поняли!» честно уточнил Летов.

— Знаешь, в эту игру можно играть и с другой площадки.

Юля потянула руку на себя вместе с ладонями Германа и коснулась язычком среднего пальца. Это показалось невероятно интимно и как-то… слишком откровенно. Настолько, что крыша полетела.

Упругий язычок прошёлся от основания пальца к кончику. А потом она мягко втянула его в рот и вытолкнула языком наружу. Всё это время Юля неотрывно следила за реакцией Летова. Наверное, это было забавно.

Со стороны.

Он чувствовал, как покерфейс трещит по швам.

И ведь вроде ничего такого неприличного не происходило.

Всего лишь рука.

Просто пальцы.

Всё остальное делала его фантазия.

И организм.

Летов поёрзал, способствуя правильному размещению в штанах того, что стремительно наполнялось его воображением.

Юля обвела язычком безымянный палец, и Герман порадовался тому, что снял обручальное кольцо после первого же судебного заседания по разводу. Тогда он сделал это с психу. Но с тех пор ещё ни разу не пожалел о содеянном.

Летов попытался припомнить, куда его сунул, но так и не смог.

А где лежит презерватив, Герман помнил.

И понимал, что ему не откажут.

Но, чёрт подери, он не хотел! Не в смысле, что не хотел Юлю. Да он практически кончал от минета на пальчиках. Это же пубертат какой-то!

Он не хотел… так.

Пусть это могло показаться приступом мазохизма (или им и было), но почему-то Летову хотелось, чтобы всё получилось по-другому.

Не так, как обычно.

Боже, какая глупость, но, да, он хотел, чтобы было по-особенному.

И дело даже не в том, что Юля этого заслуживала. Хотя она заслуживала, конечно. Но это была слишком пафосная мысль. Не честная. Не от души. То есть не это его сейчас волновало (да, он эгоист, что перед собой-то рисоваться?).

Почему-то Герману думалось, что он тоже этого заслуживает. Заслуживает не быстрого перепихона, пусть с очень привлекательной девушкой, а… А чего-то лучшего.

У него были перепихоны. Некоторые были весьма и весьма зажигательными.

Был секс на супружеском ложе — с красивой и изобретательной женщиной.

Но сейчас он хотел другого.

Летов осознал, что хочет близости.

Твою мать, дожить до сорока с лишним лет и вдруг задуматься о близости! Он бы, наверное, рассмеялся, если бы это не было так грустно. Потому что на душе было так пусто, там, внутри, зияла такая дырища, что становилось мучительно больно.

И хотелось, чтобы его пожалели.

Как нормальный мужик, Летов не признавал жалости. Нет, он хотел, чтобы его пожалели как родного. Как когда-то в детстве мама, прижали к груди и сказали, что всё будет хорошо, и погладили по голове. Чтобы стало хорошо и надёжно. Чтобы поверить: так и будет. Что ледяная глыба на сердце растает. И болячка заболит у сороки, у вороны, а у него на душе затянулась.

Глупые детские желания никак не вязались с окаменевшим членом, и от этого становилось особенно горько.

И что-то внутри нашептывало: так тебе и надо! Ты плохо себя вёл и не заработал сладкого!

А Юля перешла к мизинцу, и крыша летела куда-то далеко-далеко в бесконечной, как открытый космос, тоске, в висках звенело и отдавалось куда-то вглубь.

— Ты права, — Герман улыбнулся и притянул руки к себе. Бережно коснулся губами Юлиного запястья и провёл рукой по тыльной стороне кисти. — Лучше прекратить.

Опускать тёплую ладошку не хотелось. Это было почти как оторвать часть себя.

Больно, но просто берёшь и делаешь.

Он умеет: поджимаешь яйца и шагаешь вперёд.

— Юль, а когда ты начала стрелять из арбалета? — Сжимать пальцами ручку кружки было совсем не так, как девичьи пальчики. Да и рука слегка дрожала, хотя Летов надеялся, что снаружи не так заметно, как его трясёт внутри.

Соблазняюще-сексуальное выражение лица, которое прилагалось к пальчиковому минету, на секунду дало трещину. И Герман поймал себя на том, что надеется, что Юле сейчас тоже немного горько.

Хотя она как раз ни в чём не виновата.

Просто так. Чтобы ему было не так одиноко в тоске.

— В юности участвовала в исторических реконструкциях. Знаешь, такие: народ в старинных доспехах рубится на мечах? — Ей довольно быстро удалось взять мимику под контроль.

— Ты прямо… рубилась? — удивился Летов. Юля казалась ему очень женственной, несмотря на велик под задницей и арбалет за спиной.

— Я хотела! — горячо возразила Гордеева, будто её кто-то обвинял в трусости. — Но трезво оценивала свои шансы в стенке на стенку с нашими парнями. Меня бы просто затоптали! А вот по части меткости я могла с ними поспорить. Сначала — из лука. Потом перешла на арбалеты. Они, в отличие от современных моделей лука, всегда готовы у использованию. И вообще просто больше нравятся. А ты никогда таким не увлекался?

— Знаешь, я, видимо, слишком далёк по сути своей от прекрасных рыцарей, чтобы стремиться их из себя изображать, — ухмыльнулся Герман.

— Чем хороши реконструкции, там тем, что помимо «прекрасных рыцарей», обычно есть их враги, — обрадовала Юля перспективами. — К слову, как правило на стороне добра оказывались редкостные зануды и снобы. А вот под знамёнами Сил Зла наоборот собирались самые милые люди.

— Милые люди, которые колошматят друг друга мечами, — скривился Летов.

— В Японии делают фигуры начальства в полный рост, чтобы можно было их побить и скинуть весь негатив. Представляете, какие это психически здоровые люди?

— Психически здоровые люди просто не нуждаются в том, чтобы мочить железяками ближнего своего!

— Они же не в полную силу!

— Я надеюсь! Было бы обидно после вечера в компании друзей недосчитаться пары зубов и одного глаза, — буркнул себе под нос Герман, и Юля рассмеялась.

Ему почему-то казалось, что всё, что сейчас она рассказывает, рассказывается не всем подряд. Что его пригласили как бы заглянуть одним глазком в душу.

И это было ничуть не хуже, чем перепихон.