Глава 9. Приехали

Юлия

Юля поднялась к себе.

Без Германа Летова было пусто.

Открытие было пусть и не совсем неожиданным, но неприятным. Надо же, дела у него на ночь глядя! Зачем она вообще эту прогулку предложила? И про фест свой соловьём разливалась? Она же чувствовала, что его что-то напрягает! Но никак не могла понять, что. Вот и пыталась объяснить, что ничего такого там нет.

Он же не мог приревновать её к Леголасу? Это было бы совсем глупо.

Но мужчины — они такие мужчины. От них можно всего ожидать. Мало ли, какой смысл он мог вложить в слова о ночных шатрах? Юля-то тоже его вкладывала. Когда о фесте думала. Кто бы мог подумать, что Герман свет Рудольфович надеется сохранить их отношения аж до самого лета? Юля была уверена, что она для него всего лишь случайное увлечение.

В глубине души надеялась на большее, но поверить в это боялась.

И теперь что, выходит, она сама всё испортила?

Гордеева пару раз стукнулась головой о стену в прихожей.

Это немного утрясло содержимое черепной коробки.

Что она сразу о плохом? Может, у него действительно дела? Какой-нибудь деловой разговор с Нью-Йорком? Или последняя серия любимого сериала? Он же сказал, что в следующий раз обязательно поднимется.

Какой смысл врать?

Утром Юля несколько раз заглядывала в телефон в ожидании традиционного «доброго утра». Но там было пусто, и ощущение непоправимой ошибки росло. От мысли о вчерашней глупости горело лицо и уши.

Наверное, Герман Рудольфович материт её за испорченный вечер.

И себя материт за то, что связался с такой дурочкой.

В дверь позвонили.

Странно.

Для занятий было ещё рано. И звонили не в домофон, а прямо в квартиру. Наверное, какой-нибудь горгаз за показаниями счётчика. Или Ане что-то потребовалось.

Юля подошла к двери и посмотрела в глазок.

За дверь стояла Милена Олеговна Летова собственной персоной. Жемчужно-серый мех шубки-автоледи оттенял безупречный блонд: длинные волосы лежали поверх меха идеальными волнами. Чёрные ботфорты. Эталонный макияж. Руки в перчатках выше локтя нервно теребили клатч.

Ненависть пополам со страхом полыхнули красной пеленой. Как она могла расслабиться и забыть, что имеет дело с Летовыми?

— Юлия Игоревна, откройте. Нам нужно поговорить. — Суровый голос звучал металлом.

С чего Гордеева взяла, что обойдётся без встречи с Мегерой? Что Милена Летова отпустит дорогую доченьку в жестокий мир без своей трепетной опеки?

Но ведь Юля не обязана ей открывать? И говорить с нею не обязана. Деньги ей платит Герман Рудольфович. Прямо сейчас Гордеева ему позвонит и скажет всё, что думает о ситуации. Если он жаждет, чтобы Гордеева занималась с Ариной дальше, пусть находит способы оградить от визитов Милены Олеговны.

…Это было столь очевидно, что Юля даже не подумала включать это в изначальную договорённость. Видимо, некоторые вещи нужно проговаривать. И подчёркивать маркером.

Гордеева пошла от двери.

— Юлия Игоревна, давайте избавим подъезд от наших разборок! — крикнула ей Летова из-за двери.

Нет, тут, наверное, нужно звонить в полицию.

Или психиатрию.

— Не заставляйте меня во всеуслышание обсуждать, что вы устроили из квартиры бордель и бесстыдно трахаетесь с чужими мужьями, отцами ваших учеников!

Юля даже не поняла, что развернуло её к двери и заставило отпереть замок.

Уши словно заложило ватой.

Эмоции устроили такую какофонию, что сознание оглохло.

И впало в кому.

— А как же ваш развод? — Юля вдруг поняла тех, кто убивает в аффекте. Потому что прямо сейчас она была готова убить — любого, кто бы подвернулся сейчас под руку.

— О, как это ми-ило! — издевательским тоном процедила Мегера. — Он напел вам, что развёлся со мной? Знаете, он это всем своим прошмандовкам говорит. Но правда в том, что он никогда от меня не уйдёт. Мы так и будем разговаривать на пороге?

— Мы вообще не будем разговаривать! — Юля захлопнула дверь и прижалась к ней спиной.

В глазах стояли слёзы.

— Знаете, Юлия Игоревна, мне глубоко плевать на то, что вас за деньги шпилит мой кобель-муженёк. Не вы первая, не вы последняя. Мне больно видеть, что это происходит на глазах у моей дочери. Имейте совесть! — прошипела Летова сквозь слёзы и со всей силы пнула запертую дверь.

Юля спиной ощутила силу её ненависти и чудом сдержалась: было дикое желание распахнуть дверь и вломить в ответ. Но вместо этого Гордеева отклеилась от опоры:

— Милена Олеговна, держите себя в руках. В противном случае я буду вынуждена обратиться в органы правопорядка.

Летова ещё два раза пнула дверное полотнище, вздымая в Юле волны ярости, но потом успокоилась.

Не успокоилась, конечно. Просто свалила.

Или не свалила.

Да плевать!

Юля доплыла до своего кресла, как на автопилоте. Трясущимися руками разблокировала телефон и отправила контакт Германа в чёрный список: на обеих симках и в мессенджерах. Потом настучала сообщение сегодняшним ученикам об отмене занятий.

Сжалась в позу эмбриона.

И беззвучно заревела…

Горечь заполняла всё вокруг и высасывала силы и волю.

Она так и сидела, уткнувшись взглядом в темнеющее окно.

Когда вечером в домофон позвонили, Юля на цыпочках, будто её могли услышать, подошла к окну и выглянула из-за занавески.

Знакомая машина стояла у подъезда. Позвонив в дверь ещё раз, Герман отошёл подальше и уставился на окна.

Слёзы снова хлынули из глаз. Под прикушенной губой нервно подрагивала нижняя челюсть.

Что Юля могла ему сказать?

Его даже упрекнуть, в сущности, не в чем. Он же не говорил, что в разводе? Это Гордеева сама придумала и сама поверила. Ладно, придумала не сама, а услышала от коллеги. Но не проверила. Что почти одно и то же.

И инициатором секса он ни разу не был. А то что вёлся, как бычок на верёвочке, куда его тащили, так просто Германа Рудольфовича клинит на доминантных барышнях.

Так клинит, что он отказать не может.

Юля шмыгнула носом.

Какая же она дура!

Утром стало легче.

Какая-то часть души сломалась и онемела. Гордеева осторожно встала с кровати и пошла в душ, боясь стряхнуть эту странную анестезию. Потом сделала растяжку. С особым рвением — чуть не порвалась. Позавтракала. Оделась. Воткнула наушники, оседлала велик и погнала по едва прибитому за вчерашний день снегу.

По барабанным перепонкам наотмашь била забористая российская попса, и Юля беззвучно пропевала знакомые слова.

Лишь бы не думать.

Просто ни о чём не думать.

После снегопада похолодало. Ледяной ветер обжигал лицо, и Гордеева спрятала его под балаклаву. Пальцы заледенели даже сквозь тёплые перчатки. Она вымоталась так, что с трудом дотащила велосипед до площадки.

Есть не хотелось.

Не хотелось ничего.

Может, только спать.

Но скоро должны были подойти ученики. Апатия подбивала зарыться опухшей рожей в подушку и прореветь до полуночи. Но здравый смысл подсказывал, что ученики — это не только ценный мех, то есть денежки в кошелёк, но и возможность отвлечься от бесплодных попыток забить мозги бесполезным мусором.

Лучше она будет забивать мозги чем-то социально полезным.

Ледяная вода помогла вернуть опухшему красному носу человеческий вид, японские капли для глаз вернули белизну белкам, холодные компрессы сняли отёки с век. Ладно, может, не полностью, но большей частью. Уже к первому ученику Юля выглядела уже почти живой. А к четвёртому и вовсе по отражению в зеркале признаки неумеренных возрыданий стали практически незаметны.

Занятия, на удивление, прошли в штатном режиме. Гордеева вела их, будто в её жизни всё было, как прежде. Будто ничего не случилось.

Юля закрыла за последним на сегодня учеником и посмотрелась в зеркало.

…А ведь ничего, в сущности, и не случилось!

Просто секс.

С женатым мужчиной? Ну, простите.

Во-первых, она не знала. Во-вторых, если в семье настолько высокие отношения, что дорогой муженёк уезжает встречать Новый год к малознакомой даме, то почему её должны мучить угрызения совести?

Мегера Олеговна же так и сказала: ей плевать, кого там «шпилит» её муж.

Так что всё всех устраивает.

Кроме Юли.

Поэтому она себя из этого списка вычеркнет.

Собственноручно.

Прямо сейчас и начнёт. Вычёркивать себя из списка.

И список из себя.

Она вернулась в комнату и стала методично избавляться от признаков (и призраков) Нового года. Гирлянды, мишура, наклейки со стёкол — всё методично складывалось в коробку, чтобы отправиться в дальний угол, до следующего года.

Или последующего.

Неизвестно, когда теперь у Юли появится желание встречать Новый год по канону. Слишком уж он болезненным оказался. Не праздновала — не стоило и начинать.

Последним оплотом всенародного праздника оставалась ёлка с шарами. Больше всего Юле сейчас хотелось выкинуть её с балкона. Вместе с ёлочными украшениями.

Но шары были собственностью Германа Рудольфовича. Ёлка-то была, считай, расходником. А ёлочные игрушки являлись девайсом многоразового использования. Порядочность не позволяла ей выбросить то, что было куплено на чужие деньги. Скрепя сердце Юля сложила их в коробочку из-под обуви.

Оделась в зимнее.

Стянула ветви верёвкой.

Пихта, проданная под видом ёлки, отчаянно пахла смолой и хвоей, будто кричала, что она ни при чём. Это не она обманула надежды! Она не хотела!

Гордеева вытерла слёзы ребром ладони. Всё равно выбрасывать: сейчас или потом. Только потом всё будет иголками засыпано. У неё изначально не было шансов. Дерево давно спилили. Светлая ему память. Это всего лишь верхушка, которую, если бы не праздник, просто выбросили бы в лесу. А ствол пустили в дело. Может, из него сделают гитару или скрипку, и она поведает миру свою печальную историю…

Глупости, конечно. Корпуса струнных инструментов действительно иногда изготавливают из пихты, но не из рядового же леса?

Прагматичный взгляд на мир лишает иллюзий, но помогает сохранить нервы.

А вдруг она столкнётся с Германом на улице? Как она будет объяснять этот глупый жест?

Как она вообще будет с ним разговаривать? Что она ему скажет?

Пульсирующая боль в висках переключила внимание на себя. Никакой Летов не бросился ей наперерез. Да и с чего Юля вообще взяла, что он приедет? Жена провела с ним разъяснительную работу, и Герман Рудольфович теперь сидит на привязи.

На коврике у двери.

Гордеева воткнула дерево в сугроб. Потом прикинула, какую часть двора видно из окна, выдернула и отнесла подальше. Пусть пока детвора порезвится. Каникулы всё же. Может, кто-то оторвётся от девайсов и выйдет погулять. А после Старого Нового года она донесёт его до помойки.

Грех выбрасывать ёлку до Старого Нового года, даже если она пихта.

Шмыгая, Гордеева поднялась к себе и сделала кофе.

Кофе прекрасно идёт к слезам.

А завтра наступило воскресенье. Вместе с «сегодня». Но ведь Арина же не приедет? Никто из родителей о прекращении занятий её не уведомил, но Летовы же не могут быть настолько циничны, чтобы после всех своих фортелей продолжить обучение?

И всё же Юля с ужасом ждала назначенного времени.

— До свидания, Дима, — попрощалась она с последним учеником и открыла ему дверь.

— О, здравствуйте, Юлия Игоревна! А я как раз позвонить в дверь собирался! — В подъезде обнаружился сияющий наклеенной улыбкой Герман Летов.

— Здравствуйте, Герман Рудольфович.

Идеально разыгранная партия. Шах и мат, пип-пип.

Из хорошего: занятий с Ариной больше не будет.

Из плохого: Гордеева предпочла бы получить безликое уведомление в мессенджере.

А, блин! Она же сама заблокировала Летова! А Арине такую миссию вряд ли бы доверили.

Юля впустила визитёра.

— Что случилось? — вопрос прозвучал, стоило Гордеевой щёлкнуть замком.

Что, пип-пип, случилось?!

«Ты, пип-пип, женат! Случилось то, что ты, пип-пип, женат! И узнаю я об этом от твоей, пип-пип-пип-пип, жены!»

Юля застыла лицом к двери, чтобы взять мимику под контроль.

Ей очень хотелось сказать это вслух. Но она прекрасно знала, что будет дальше. Дальше будет вопрос: «А ты что думала?».

Это было так… унизительно. Рассказывать, что она как последняя идиотка поверила словам коллеги и сразу выпрыгнула из трусов. Оправдываться. Говорить, что это он виноват.

Она — взрослый человек, который несёт ответственность за свои поступки.

Она совершила ошибку.

Это — её вина.

— Что именно случилось? — Гордеева наконец развернулась.

— Что происходит? Ты меня заблокировала? Но почему?

Юля повторила про себя предыдущую тираду с пип-пип.

— Извините, Герман Рудольфович, не подумала. Я разблокирую. Я так понимаю, что Арина больше не будет ходить на занятия? Вы же для этого сегодня приехали?

— Арина здесь при чём?!

Ни при чём, пип-пип.

Вообще ни при чём!

Но тут у Юли тоже было рыльце в пушку.

— Не знаю. Просто её нет. А вы есть. — Она прижалась спиной у двери и сложила руки на груди.

— Я тебя чем-то обидел?

Нет, пип-пип, ничем!

Это природа её обидела. На голову. И тут кому выставлять претензии?

— С чего вы взяли, Герман Рудольфович? — Тон вопроса вышел каким-то усталым.

— «Герман Рудольфович»? Это всё из-за того, что я в четверг тебя не уважил?!

Кровь отхлынула от лица.

Пальцы в один момент заледенели.

Нижняя челюсть предательски задрожала.

Юля стиснула зубы. Она распахнула дверь и указала на дверь:

— Очень надеюсь, что больше никто из представителей вашей семьи не переступит порог моего дома!

Кажется, получилось достаточно чётко.

— Замечательно! Всенепременно! — с всевозможным восторгом на лице возликовал Летов, и, отсалютовав на манер военных, вылетел из квартиры.

Юля захлопнула за ним дверь — кажется, слишком громко. Вот же Милена Олеговна пи-пи… дастерка! Вот же с-су… мочка с дерьмом!

Она не посчитала нужным рассказать супругу о своём визите к его любовнице! Идеальный расчёт. Она в любом случае выходит сухой из воды. Если Юля начинает выяснять отношения с Летовым, то попадает у него в бан. Если не начинает — то ситуация в любом случае исчерпана.

В проигрыше Милена оставалась в единственном случае: если бы Гордеева забила на её визит и тоже сделала вид, что ничего не произошло.

Но Мегера Олеговна прекрасно знала, что Юля так не поступит. Потому что Герман Рудольфович не становится менее козлом оттого, что его супруга — самка собаки.

С глаз долой, из сердца вон.

Гордеева сделала глубокий выдох для смелости и полезла в мобильный банк. Мужественно наступила на горло здравому смыслу и отправила на счет Летова всё то, что успела от него заработать.

Осталась ещё одна незначительная деталь. Но это Юля сможет сделать только завтра.

«Назло кондуктору куплю билет и пойду пешком!» — отличный девиз для ужасного вечера.