Глава 20. Олеся

Целую неделю Крылов, как постовой, ждал меня у подъезда. Затем мы вместе ехали в институт и садились за одну парту. Все это происходило в основном молча, под частые взгляды и вздохи.

Пока так и не выяснила, что же именно от меня хочет Герман, и это начинает потихоньку сводить с ума.

Знаю ведь, какие девушки ему нравятся и что обычно творится после поцелуев. Но Гера пока явного намека не бросил. Кроме того «языка», с которого сама же и начала.

В поддержанной «Тойоте» темно. Фары Крылов выключил. И пора расходиться по квартирам, потому что завтра тяжелый день. Но отпустить друг друга не можем и сознаться в этом тоже еще одна проблема.

– Идем? – спрашиваю хрипловато.

Из-за тишины в салоне звучу грубо и очень громко.

– Ты спешишь? – отвечает вопросом на вопрос и поворачивается, чтобы облизать губы и посмотреть пристально. С намеком, от которого кожа на руках становится гусиной, а волоски поднимаются дыбом.

Закусываю уголок губ и смотрю на окна соседки с первого этажа. Вдруг нас видно?

– А ты нет? У нас семинар завтра…

– Могу договориться, и мы прогуляем.

– Совсем сдурел? – наезжаю неприкрыто. Стыдно стало от одного его неприличного предложения.

– Ничего за это не будет. Я знаю, как все провернуть.

Надуваю щеки и отворачиваюсь. Удивляюсь, как такой хулиган может нравиться?! Наверное, в ход идет его чертово обаяние.

– Допустим. И что будем делать? – скрещиваю руки и чувствую, как Крылов наклоняется.

Уже улыбаюсь. Знаю, что за этим следует.

– А что ты хочешь?

Его губы касаются моей шеи. Едва-едва. Мне щекотно, и я возбужденно хихикаю. Герман продолжает вести губами по нежной коже.

– Я бы сходила в кино.

– Последний ряд?

Рука Крылова ложится на мое бедро, и … Он ведет ее выше. И выше. Скрещиваю ноги и пробую отъехать от напирающего Германа.

В горле сухо, как наждачкой протерли. Страшновато.

– Почему сразу последний? Можно в середине. А лучше прогуляться в парке, пока не так холодно.

– Очень холодно.

Ладонь Крылова пытается протиснуться между моих крепко сведенных бедер. Удается. Начинаю задыхаться.

Странные ощущения. Мне приятно, но я смущаюсь. Герман будто этого не видит. Прет танком.

– Тогда… Тогда кафе?

Новая попытка отодвинуться. В соседском окне мелькнула тень. Ну все, нас заметили, и по приходу домой ждать мне нагоняй от родителей.

Плевать папа хотел, что в детстве меня с Германом сватали. Теперь он особо опасный объект, который покушается на мою честь.

– В кафе многолюдно. Может… Моя машина? Или моя комната? Родителей завтра не будет до вечера.

– Что?

В тот момент, когда рука Германа достигает промежности, я из положения полулежа, в которое меня насильно ввел Крылов, поднимаюсь и чуть не бьюсь о приборную панель.

Внизу все горит. Спина в поту. На шее продолжаю чувствовать влажные следы от языка Германа.

– К себе зову, – говорит с легкостью. Еще и вид озадаченный приобретает.

– И зачем?

Глупая попытка поинтересоваться, потому что и так все очевидно. Он увидел во мне очередную Соню или с кем он там обычно обжимается неделю, проводит выходные, а спустя день мутит уже с другой?

– Ну… Найдем чем заняться. Не такая ты и маленькая, Птичкина.

Слова жестче любой мочалки. Они исхлестали меня по щекам, губам и сердцу. Я не морщусь от обиды и боли, но сильно хочется.

– Извини, Герман, но найди себе кого-нибудь другого для таких дел. А мне… Не пиши больше. И ждать меня по утрам тоже не нужно, – тянусь двери. Та заблокирована, и я пуляю в Крылова радиоактивный взгляд с просьбой подчиниться и открыть, наконец, дверь.

– Ты че обиделась, Птичкина?

Вылетаю из машины и стремглав несусь к подъезду. Ветер разъедает глаза до слез.

– Олеся! – кричит и догоняет.

Герман хватает за локоть и разворачивает к себе. Мы стоим лицо к лицу.

– Пусти. Иначе закричу.

Крылов удивляется. Больше, я сломала его систему и теперь Герман в прострации: что же делать и как починить все. По итогу: как затащить Олесю Птичкину на свое большое уважение .

Сколько уроков мне нужно пройти, чтобы понять: Крылов – бабник!

– Ведешь себя, как… Девственница!

Вырываю руку и отступаю.

Да, у меня ни разу не было ни с кем. Не считала это каким-то клеймом, и вообще верила и верю в единственного.

А теперь какой-то белой вороной себя чувствую. Неправильной и древней. Над такими смеются.

– Ты серьезно? – удивляется по-настоящему.

До крови прикусываю губу, но не позволю увидеть мои слезы.

– Да. Мне особенный нужен. И ты явно не он, Герман, – говорю от сердца.

Самой надо еще все переварить. Ведь всегда думала, что Крылов особенный.

– Дура ты, Птичкина. Нет никаких «особенных»!

Слышу, как медленно, со скрипом закрывается железная дверь.