Глава 22. Олеся

Температура держится долго. После того, как я выпила лекарство, она поднялась вновь до значений, от которых страшно.

Мама настаивала на скорой, я просто хотела выйти из бредового состояния и уснуть по-человечески.

Получилось к рассвету. И мне снится, если это можно назвать сном, – Герман. Он писал мне вечером перед тем, как я вконец расклеилась: «Будет что нужно – пиши».

Конечно! Разбежалась! Бегу и пятками сверкаю! Крылов посмеялся надо мной, унизил своим поведением. Ничего больше от такого человека мне не нужно.

Открываю глаза и беру в руки телефон, на время смотрю.

– Черт! Одиннадцать!

Сегодня важный семинар. Пропустить только мертвый может. А я живая, значит, не будет мне оправдания.

На температуру глубоко плевать.

Впрыгиваю в джинсы, когда сверху на мне еще надет халат. Снимаю тот, и… Застываю.

В отражении замечаю Крылова. Он замер, как статуя, еще и с чашкой чая в руке. Напоминаю, я в одних джинсах. То есть только в них.

– Птичкина… – оттаивает с хрипами в голосе. Моргать продолжает.

Моя голая грудь полностью покрыта мурашками. Герман смотрит не мне в глаза, а туда, куда нельзя. Обмазывает похотливым взглядом сжатые соски.

С трудом сглатывает. Его глючит, и я замечаю дрожь в ладонях Крылова. Думаю, как бы чай не пролил и кружку не разбил. Она моя любимая.

Внутри переворачивается все от его глаз цвета самого темного янтаря.

Мысли прикрыться нет. Я в таком же ступоре, как и Герман.

– Олеся, ты просну… – мама, блин!

Одновременно с Крыловым отдупляемся. Герман отворачивается, я хватаю халат и прикрываю наготу.

Вот сейчас настоящий стыд!

Во-первых, Герман видел мою грудь. Во-вторых, мама видела, что Крылов видел мою грудь. Нагло пялился, проклятый извращенец. И я тоже хороша, ничего не скажешь. Позволить такому случиться. И температура, если она есть, совсем не довод.

– Ты же не собираешься в институт? Герман сообщил, что договорился с преподавателем.

– Пусть о себе договаривается! Обо мне не надо! И вообще, что он здесь забыл?

«Кроме как подсматривать?» – эту часть моего спича я проглатываю.

– Я ухожу, но побоялась оставить тебя одну. Сорок и пять – это не шутка, Леся. Герман вызвался помочь.

– Помогатор.

– Олеся! Нехорошо…

Да плевать. Уверена, вчера этот фиксик еще и друзьям рассказал, как невинная девочка Олеся Птичкина отказала Герману Крылову.

Несмотря на мои протесты, Крылов остается сторожить вопреки моим желаниям и моей воле. Выглядит при этом радостным.

– Температуру мерила?

– Ты еще не все рассмотрел?

Получается, я конкретно завелась. Не знаю, с того ли, что Герман все видел, что до сих пор настырно присутствует где-то поблизости, или потому что смотрит жалобно и извинительно.

Крылов молча протягивает градусник, я, в свою очередь, вырываю.

– Тридцать семь и четыре.

– Уже лучше.

– Поэтому вали давай. Помощь больше не нужна.

– Лесь…

– Вали! Чтобы духу твоего здесь не было.

Я на грани срыва. Голос сипнет, плечи трясутся, образ Германа расплывается, будто я плачу, но стараюсь не замечать собирающихся слез.

Кричу на Крылова, обижаюсь, потому ранил сильно.

Парень поднимается с кресла и идет на меня. Доходит за уверенные большие два шага. И отойти некуда. Стою здесь в стремном домашнем халате.

Девственница-неудачница.

Герман берет, и… Обнимает меня.

Его рука на спине. Довольно целомудренно, хоть вой. Крылов поглаживает меня, изредка спускаясь к пояснице, но не ниже. Я прижата к нему всем телом, и все слова мигом испаряются с моего языка. В голове тоже пусто.

– Отойди, а то заразишься… – более ласково прошу и слегка отталкиваю от себя Крылова, положив раскрытые ладони на его грудную клетку. Каждой клеточкой чувствую пульс. Герману нужно бы кардиолога посетить. Не мышца, а мотор.

– Если для моего выздоровления ты приготовишь торт, я готов заболеть самой противной болезнью.

– Дурак, – говорю, смеясь.

– Знаю…