Глава 23. Олеся

Спустя неделю достаю из шкафа давно забытое платье из тонкой шерсти, чулки (о боже) и делаю прическу. Нет, не кукольные кудри, а легкие волны.

Маришка придирчиво рассматривает.

– Сюда бы поясок, – говорит, постукивая указательным пальцев по губам. – Черный.

– Спасибо, юбку и шляпку по твоему совету уже надевала. И закончилось все…

Вспоминаю жесткие непрекращающиеся поцелуи. Кожа на шее загорается, а в воздухе чувствую одеколон Крылова. Въелся не только в рецепторы, но и в память.

– Чем закончилось?

– Неважно.

– Целовались?

Поворачиваюсь круто на пятках с расческой в руке. Не ребенок, а язва.

Отмалчиваюсь и бесстрастно начинаю подвывать песню себе под нос. Время почти восемь. Меня должен ждать Герман внизу. И в первый день после болезни мне не хочется опаздывать.

– Значит, целовались, – потирает руки.

Пуляю в сестру яростным, но предупреждающим взглядом. Пусть только попробует…

– Я могила. Ни одна живая душа не узнает.

Наступаю на мелкую проказницу.

– И мама тоже, – добавляет и делает жест «рот на замок».

Немного отпускает. Не хватало, чтобы мама узнала, еще и после того, как застала Германа, лицезреющего мою голую грудь.

На улицу выхожу в новой куртке и сапогах на каблуке.

Крылов ожидает меня на прежнем месте: сидит на капоте, показывая всем свои колени через дыры своих джинсов. Он в белой куртке и немного сливается со снегом, который выпал ночью.

Иду медленно. Взгляд Крылова сфокусирован на мне. Я чувствую каждый взмах его ресниц и едва заметную ухмылку. Слышу протяжный вдох.

– Привет.

– Хорошо выглядишь, – шепчет натянуто.

Всю прошлую неделю мы общались в основном по телефону. Герман заходил один раз, и то на три минуты. Мне казалось, это из вежливости, и уже собиралась тут же кинуть сообщение, чтобы не смел являться. Его вежливость мне тоже не сдалась, как и он сам.

Но это было бы чистым враньем.

– Ты тоже. Куртка новая? – спрашиваю приветливо. Совсем не знаю гардероб Крылова.

– Угу. Фирм а , – указывает на лейбл. Я онемела.

– Ты точно нигде не работаешь?

– Ну… – качает головой, прикрывает и открывает глаза.

Ясно. Снова его секреты.

Отворачиваюсь.

– Замерзла?

Гера берет мою руку и тянет меня на себя. Я оказываю в его объятиях.

– Не успела. Только же из дома вышла, – отвечаю, опустив взгляд. Чувствую, что начинаю краснеть, когда Крылов так пристально разглядывает.

Мне кажется, он скучал. Но думать об этом опасно. Могу быть неправа, и снова будет больно. Я ведь по правде хочу, чтобы Герман скучал.

– Тебе, – достает из кармана аскорбинку. Я любила их в детстве.

Расплываюсь в улыбке.

Он помнит что-то обо мне. Пусть это такая мелочь, но не могу не перестать об этом думать.

Беру из рук и сразу же открываю. Одну «таблетку» кладу в рот и вопросительно устремляюсь на Крылова.

– Хочешь?

– Руки заняты.

Они, к слову, на моей пояснице. Снова ни на сантиметр ниже.

Слегка трясущимися руками разрываю упаковку и достаю еще одну аскорбинку. Герман открывает рот, и я кладу любимую сладость ему на язык.

Краснею сильней. Прям густо покрываюсь краской, которая не сходит с ледяным порывом ветра.

– Пойдем сегодня в цирк?

– Что? – смеюсь в голос. – В цирк? У меня слуховые галлюцинации после болезни.

Крылов ласкает взглядом шею, губы и поднимается к глазам. Ведем себя как обычно, но почему-то стала воспринимать сейчас все по-другому. Вместо предполагаемых насмешек в свой адрес я получаю… Аскорбинки. И объятия.

Черт, знает мои слабые места.

– Мне билеты достались в вип-ложе. Обещали фееричное акробатическое шоу.

Прыскаю от смеха и закатываю глаза. Что значит «достались билеты в цирк?» Кто все-таки этот Крылов Герман?

– Ну что? Идем после занятий? Обещаю, никакого Войцеховского там не будет.

– Я, кстати, перестала его смотреть. Разонравился, – облизываю губы.

– А я?

Смех, шутки и легкость испаряются. Из вредности хочу сказать, что он тоже. Но я смотрю в его глаза, которые полны чего-то необъяснимого, очень знакомого и родного. Вижу Геру, в которого в десятом классе и влюбилась. Выглядит точь-в-точь.

– А ты… С тобой я готова пойти в цирк.